и лишнего судачат. Гадости от зависти тоже, как же без этого?

Я постарался изложить всё более- менее связно и правдиво – как сам услышал и понял.

Правый берег Днепра. Полудеревня, полупосёлок, название- Табурище. Это примерно напротив Кременчуга- через Днепр. В 1928 году, в семье агронома родилась девочка- Полиной назвали. Славная такая, коса пшеничного цвета с руку толщиной – росла себе довольная, счастливое Советское детство. Пионерка.

Детство закончилось в сорок первом году. Отец в июне ушёл на фронт и пропал без вести. Эвакуироваться они не успели, и осенью попали с матерью и бабушкой в зону оккупации. На домик их- мазанку фашисты не прельстились, слишком скромно выглядел, поэтому семья жила не в землянке. Голодали, выживали как могли- война идёт.

А в самом начале сорок третьего Полина попала в списки отправляемых в Германию. И жизнь переломилась пополам. История умалчивает, как она жила, и что делала два года в Германии. Там вроде было большое фермерское хозяйство, частная территория на полторы сотни гектаров, всякая живность- кормить надо, ухаживать.

Сын хозяина хоть и был по возрасту призван в Вермахт, но служил связистом на телефонной станции при какой- то Немецкой комендатуре во Франции. Не воевал. А в сорок пятом, когда война заканчивалась, бросил всё, и свалил домой – подальше от боевых действий. Густав его звали.

Что там было дальше – Полина никогда и никому не рассказывала. Но сумев правдами и неправдами пробраться в эшелон, которым временно перемещённые отправлялись домой, в СССР, только через полтора месяца, вернувшись в свою мазанку на Табурище, поняла, что беременна.

Это была беда. Если в НКВД узнают – гарантирована пятьдесят восьмая статья за пособничество, и лет десять лагерей, а ребёнок с рождения в детский дом – больше никогда его не увидишь.

Ни матери, ни бабушки она в живых не застала. Дом покосился, пообтрепался, но ещё стоял. Дальнейшее напоминает ловкую авантюру. А куда ей было деваться?

Председателем колхоза тогда был весёлый разбитной мужик- инвалид, Марк Соломонович. Именем вроде как Иудейской нации, но по матери Русский, да ещё крещёный. Левую стопу ему в сорок втором миной оторвало- ходил на протезе и с палочкой. Хозяйственный был, оборотистый. Но самогонку любил, и ни одной юбки не пропускал- мужиков мало, с фронта многие не вернулись- вот он и распространялся по мере сил и желания. Как его жена это терпела?

Полина подошла к нему-

— Соломоныч, мне бы мазанку подремонтировать, стройматериалом не подсобишь?

— Дык подсобить- то можно, а что я за это буду иметь?

И вся деревня была теперь уверена, что отцом родившейся в сорок шестом году девочки был именно охальник- председатель. Имя Полина ей дала- Амалия, по отчеству- Марковна. Никто и не удивлялся- вроде как созвучно.

Прошло сорок лет.

Важные события за это время- в начале шестидесятых, при строительстве дамбы для Кременчугской ГЭС деревня попала в зону затопления будущим водохранилищем. Всем жителям выделили участки земли поблизости, приличные суммы денег в компенсацию, и беспроцентные ссуды желающим – для строительства новых домов.

Даже останки усопших родственников для тех, кто об этом заявил, были эксгумированы и перенесены на высокий берег – у вновь строящегося города сразу появилось своё кладбище.

А Полина с Амалией из ветхой мазанки переехали в хороший кирпичный дом.

С замужеством у Амалии не сложилось – и уже далеко за тридцать она родила- таки дочку – назвала Полиной, в честь бабушки.

Бабушка чувствовала себя всё хуже и хуже – со здоровьем у неё было не очень, сказались военные годы, и ближе к концу восьмидесятых она как- то усадила дочку за стол и почти торжественно начала-

— Маличка, нам надо очень серьёзно поговорить. Очень – пока я ещё могу тебе рассказать всё это. Я сорок лет молчала – вначале боялась, потом неудобно было- да и привыкли все. В общем, отец твой настоящий не этот Марк, полуеврей, которого посадили за растрату – да ты его никогда и не видела, отец твой немец, зовут его Густав, вот адрес – думаю, он ещё там живёт, ему сейчас за шестьдесят – а парень был крепкий, вряд ли стоптался.

— Хочешь, напиши, может помнит ещё, ответит? Или давай я напишу – только перевести бы кому? Он же по- Русски ни слова, а я по Немецки писать не умею, да и говорить забыла…

Письмо было написано, переведено и отправлено. Конец восьмидесятых- перестройка, гласность, то, что было невозможным в СССР, стало вполне доступным. Бабушка Полина с нетерпением ждала ответа.

И ответ пришёл. Густав был жив, здоров, вежливо представился, но по существу написал только одну строчку –

— Какие глаза у девочки?

А у Амалии действительно была гетерохромия – левый глаз голубой, а правый карий. Это передаётся по наследству – и через два месяца Амалия с маленькой Полиной (у которой тоже были такие глаза), получив вызов, отправились в Германию- знакомиться с далёким родственником.

Это сейчас существует генетическая экспертиза- а тогда, со слов соседей, Амалия вернулась вся в слезах – фотографию показывала – они с дочкой и Густав – но все как на одно лицо.

Она только плакала и повторяла-

— У меня есть папа. У МЕНЯ ЕСТЬ ПАПА.

Густав не говорил по Русски, Амалия- по Немецки. Но в соседнем доме от Амалии, в посёлке жила дружная Еврейская семья, между собой общавшаяся исключительно на Идиш – а маленькая Полина дружила с соседями, и к шести годам вполне освоила незнакомый язык. Надо отметить, что Идиш и Немецкий- довольно близки друг к другу по лексике, и Полина невольно стала переводчиком между матерью и вновь обретённым дедушкой.

Густав несколько лет назад овдовел, дети его выросли и разъехались жить самостоятельно, вначале он с некоторой опаской отнёсся к непонятно откуда взявшейся через столько лет родне, но потом совершенно искренно влюбился в свою очаровательную внучку с разными глазами- Полли он её называл.

К сожалению, бабушка Полина не дожила до того момента, когда непременное желание Густава – "Переезжайте жить ко мне" было исполнено.

А Амалию с маленькой Полиной я последний раз видел, когда она хлопотала, продавая дом – соседкой моего тестя была, я упоминал.

Да, город на берегу Днепра называется Светловодск, Кировоградской области. Думаю, там и сейчас ещё живы свидетели этой истории.

вот и старается. Два дня назад она вдруг перестала приходить на работу. Ну, перестала и перестала, чего с волонтерши взять? — может надоело ей, а может бойфрендом обзавелась. Жена к ее исчезновению философски отнеслась... и ошиблась.

Сегодня эта ее "помошница" объявилась, с замотанной рукой, и какой-то ватной [м]лямбой на губе. Жена в а[ут]е, спрашивает:

— Что случилось?!

Та взахлеб:

— Позавчера Салли чуть не умерла, но я ее спасла!

Жена, понятно, от этого еще больше фигеет:

— Какая Салли, сестра что ли твоя?

— Нет, — говорит, — наша Салли, — и на клетку с лабораторной крысой показывает....

Выяснилось, что эта дуреха за те два месяца, что у моей жены проработала, подружилась со всеми ее лабораторными животными. Позавчера же она пришла в лабораторию пораньше, смотрит, а одна из крыс, ну да, та самая Салли, лежит в клетке на боку, и "только хвостиком подергивает... "

— Ну, и че ты сделала тогда? — спросила ее жена.

— Я ее ре... реанимировала, я ей передние лапки двигать стала, у нее хвостик сильнее зашевелился...

— И?!..

— Ну, Салли немножко ожила, а потом опять умерла почти... Я ей тогда искусственное дыхание делать начала...

— Как искусственное дыхание?!

— Из губ в губы...

Не знаю, что вам при такой новости может привидеться, а я вот как-то всю картину крысиными глазами сразу представил. Вот, считай, у тебя твоя крысья душа от тела отделяется, и несешься ты уже по тоннелю с сияющей дыркой в конце, к своему раю, полному сыра и чего там еще крысы любят? — а тут, на тебе! - тоннель гаснет, концерт закончен, а в твою морду, оказывается, вцепилось что-то, размером с бегемота, да еще и дует туда.

Так что, дальнейшее Саллино поведение было, по-моему, вполне объяснимо, и очень даже простительно. Очнувшись, и немедленно ох[рен]ев от увиденного, Салли со всей дури тяпнула лаборантку за губу, а пока та ошалемши была, кинулась из открытой клетки куда подальше от этого дующего в морду кошмара...

Увы, спрятаться Салли негде было, лаборатория все-таки, а не амбар с сеном. Поймала ее лаборантка, и в клетку отнесла, получив за это еще пару добрых укусов в руки...

— Не выгоняйте меня пожалуйста, я больше так не буду, я очень хочу доктором стать! — закончила лаборантка свой рассказ, и захныкала.

— Тебя кто научил вот так лабораторных животных-то реанимировать?! , — въехав, наконец, в историю, спросила ее моя жена.

Лаборантка как будто ждала этого вопроса, сразу просияла, и выдала:

— Нет, животных никто не учил, я в бассейне спасательницей подрабатывала в школе, нам показывали как искусственное дыхание делать, вот я и попробовала!

Ну, дура-дурой, короче. Не знаю, что она в больнице наплела, когда ее от укусов обрабатывали, но к жене в лабораторию с проверкой никто не пришел. А доктор из этой дурехи, может, и нормальный получится, неординарный-то точно. Я, по крайней мере, не слышал, чтобы где-то еще девчонка искусственным дыханием изо рта в рот крысу реанимировала.

И уж если она, двадцатилетняя девчонка, не жалея ни своих губ, ни рук, крысу вот так спасала, думаю, и людей будет в зрелом возрасте лечить по-настоящему.