необычным товаром на свете. Ее звали Рут Белвилл, но весь Лондон знал ее как Гринвичскую даму времени. Она каждый день разносила точное время на своих ногах.

История началась еще в тысяча восемьсот тридцать шестом году, когда ее отец Джон Генри Белвилл работал астрономическим ассистентом в Королевской обсерватории в Гринвиче. В те времена единое время требовалось банкам, газетам, железнодорожным станциям и особенно часовщикам, которые настраивали хронометры для торговых и военных судов. Джон договорился с директором обсерватории, взял один из самых точных карманных хронометров в истории — карманные часы мастера Джона Арнольда номер один дробь четыреста восемьдесят четыре — и стал каждое утро сверять их с главным королевским маятником. Затем он обходил подписчиков и давал им выставить свои часы с точностью до десятой доли секунды.

Когда отец умер, дело перешло к матери, а в тысяча восемьсот девяносто втором году семейную сумку с реликвией взяла тридцативосьмилетняя Рут. Ее распорядок дня не менялся десятилетиями в любую погоду. Каждое утро ровно в девять часов Рут поднималась на Гринвичский холм, заходила в здание обсерватории, доставала свой хронометр и получала официальный сертификат с точным временем. Затем она садилась на поезд, приезжала в центр Лондона и пешком наматывала километры по Сити, заходя к десяткам постоянных клиентов.

В начале двадцатого века молодой директор конкурирующей телеграфной компании попытался устроить против Рут грязную пиар-кампанию в прессе, заявляя, что ее метод безнадежно устарел и что женщина использует свое обаяние ради наживы. Но публика и престижные часовые мастера Лондона встали на защиту Белвилл горой. Оказалось, что ее карманный хронометр и личная добросовестность работали точнее и надежнее, чем вечно сбоившие телеграфные провода.

Рут продолжала свой ежедневный маршрут вплоть до тысяча девятьсот сорокового года. Подумать только, ей было уже восемьдесят шесть лет, над Лондоном выли сирены немецких бомбардировок, а старушка все так же пешком шла по улице с заветными часами в сумочке. Она вышла на пенсию только когда здоровье совсем подвело, прожив тихую, но совершенно поразительную жизнь.

кучу проблем в связи с этими ребятами, забираю документы на них у сопровождающего офицера, иду с бумагами к командиру части.

Тот хватается за голову, и начинает названивать по телефону. От одного дагестанца ему удалось отказаться, а второй остался у нас.

Он был единственным кавказцем в части, и ему пришлось хлебнуть лиха. Синяки не раз мы у него видели, а однажды даже челюсть ему в казарме ночью сломали.

Я ему говорю: "Скажи – кто". Мы его сразу под трибунал, а тебя выведем из части. Надо – в другую переведем. А дагестанец всегда – "Это я сам. С табуретки упал".

Прикидывал я — как его отделить от остального личного состава. Спрашиваю:

— Что умеешь делать? Может строительные какие работы знаешь?

Говорит:

— Знаю строительные. Дома всё, что нужно, сам строил.

— Штукатурить умеешь?

— Умею.

Показываю ему склад. Здание ещё дореволюционной постройки. Метров четыреста длиной.

— Фасад сможешь один заштукатурить?

— Смогу!

Я ему тогда сказал, что, если эту работу сделает, получит отпуск и благодарность от командира части.

И вот каждый день после утреннего развода он брал тачку, инструмент, цемент, и шел к этому складу. Соорудил себе из подручных средств мостки, стремянку и каждый день – туда. Рота на другие работы, а он – приносит себе цемент с другого склада, воду ведрами, замешивает, штукатурит и штукатурит. В столовую без строя ходит. В казарму – после отбоя приходит. Сам по себе – и на виду всё время. Деды и вся борзота перестали его дергать. Зампотылу его работу проверяет. "Качественно", — говорит.

Я про него уже и забыл, — проблем же не создает, — когда однажды приходит: "Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться! "

— Что такое?

— Ваше приказание выполнено! Склад оштукатурен!

— Ну, молодец! А чего пришел-то?

Мнётся…

— Вы про благодарность говорили.

Тут я внутренне охнул. Про обещанный отпуск он молчит, а я вспомнил. Напомню – 91 год. В армии нищета, и война на Кавказе. Отпускать его домой никак нельзя – велики шансы, что не вернется, придется за ним кому-то ехать, а кто поедет – тоже могут не вернуться. Да и бланков "Благодарность" нет. Хорошо – были у меня большие открытки типа к 23 февраля, но без надписей. Там орденская лента, героические лица бойцов, ещё что-то соответствующее. На этой открытке машинистка штаба написала под мою диктовку примерно следующее:

— Уважаемая Хатима Магомедовна (имя-отчество здесь условны)!

Ваш сын … … с (дата)… по настоящее время исполняет почетную обязанность защитника Родины в вверенной мне воинской части №…

За время несения службы рядовой …(фамилия) показал себя … проявил…

Благодарю вас за воспитание…

С искренним уважением – командир войсковой части № …. подполковник …

Дата подпись, печать.

Командир подписал, печать в штабе поставили, отдал эту открытку бойцу. Он, как я потом узнал, отправил эту открытку матери заказным или даже ценным письмом, что подразумевало вручение адресату лично в руки. Что касается отпуска, — ему объявили отпуск по месту дислокации части. То есть, — после утреннего развода он волен покидать территорию части, гулять по Москве, приходить или не приходить на приём пищи в солдатскую столовую, снова покидать территорию части, но в 21-00 возвращаться в казарму. Не будем углубляться – насколько это поощрение соответствовало уставу. Но я пообещал, и моё обещание командир реализовал таким образом.

Отгулял парень свой отпуск. В роте его отношения с сослуживцами давно уже нормализовались, когда в часть пришло заказное письмо из Дагестана.

Мама этого парня на двух страницах каллиграфическим почерком и с безукоризненной грамматикой благодарила командира части за полученное письмо о сыне. Сообщила, что это письмо прочитали все ближние и дальние родственники (это я здесь нам говорю "дальние" а у них нет дальних родственников. Все ближние.), сказала, что гордится своим сыном, и рада, что он попал служить в такую хорошую часть, с такими хорошими командирами и сослуживцами.

Тогда, среди других дел и обязанностей, я выбрал время пообщаться с парнем.

Его отец рано умер, и их троих воспитывала мама – учительница русского языка в маленькой школе. На медкомиссии в военкомате у него нашли что-то в лёгких, и маме пришлось назанимать у родственников денег, подмазать врачей, чтобы парня признали годным к воинской службе.

И это письмо командира части о хорошей службе сына мама отвезла одним родственникам, те отвезли другим… Письмо это прочла половина Дагестана.

Такая вот история.

Чуть не забыл сказать, — за всё время моей офицерской службы, этот дагестанец был единственным из знакомых мне солдат, который писал по-русски с безупречной грамотностью.

прошла при Брежневе. Каждый старшеклассник полдюжины анекдотов про него. А как ржали над нашим бровеносцем разные "голоса"! Но вот сейчас вернулся из Флориды, где провел зиму. Над их теперешним верховным маразматиком хихикают только иммигранты. И то — осторожненько.

А как при Союзе презирали авоськи и возносили красивенные пакеты! Их аккуратно стирали, и брали только в гости. А теперь их запретили! И для походов в магазины Торонто я купил с Амазона ту самую авоську. Чтобы не таскать сумку с сумками. Правда, называется она "net string shopper bag".

Я это к тому, что жизнь непредсказуема. И то, что глупо сейчас, может вскоре стать противоположным... Впрочем, пора переходить к истории.

Наш переезд в Канаду начался со страшного и подлого удара под дых. Все обещания в московском посольстве о легком трудоустройстве по специальности оказались голимой пропагандой. То есть никто не встречал меня — микроэлектронщика с десятилетним стажем в аэропорту, чтобы моментально привезти в уютное бангало, а потом на рабочее место за сто тыщ в год. Напротив, потребовали отучиться пару лет в универе, и уж потом начинать с курьера. А деньги как-то сразу подошли к концу. И я пошел на завод.

После мухлевок с резюме получилось устроиться в ночную смену слесарем. И это мне, который видел фабрику только в кино. Буквально сразу задали сделать наклонный поддон, чтоб чего-то пересыпать. Поручили, и разошлись по домам, оставив одного. Из материалов нашел только листы из нержавейки. Вымерял, нарубил на гильотине, сварил кое-как (учился самотыком в стройотряде), но после зачистки швов вроде стало прилично. Оставалось еще часа три. Про отдых не могло быть и речи: мне сразу показали камеры слежения и напомнили про испытательный срок.

От нечего делать нарыл в инструментах насадку на дрель, и, меняя в ней мягкие шлифовальные круги, нанес на свое изделие "чешую". Успел как раз к приходу супера, пакистанца. Тот вначале остолбенел, увидев переливающийся образчик зэковского дизайна. Потом молча придвинулся и уткнулся носом. У меня все упало. И появилось ощущение, что первый день станет последним. Но супер вместо пинка внезапно потряс руку, пустил слезу, и объявил, что такого качества работы он никогда не видел...

Та первая работа вернула нас к жизни. Мы смогли позволить себе снять большую квартиру. Жена пошла в колледж, а дети — в школы. Потом я выправил лицензии, и ушел на лучшую зарплату. В конце концов, устроился по специальности. Жизнь потекла приятно и предсказуемо.

И все это — благодаря трудовику в моей школе, которого школяры считали полоумным. Который требовал нарукавники, орал, грозил киянкой, и брызгал слюной на уроках, а после них — тихо подбухивал в своих мастерских. Среди верстаков, стружек и заготовок.

Со стандартным Ильичом на одной стене, и баннером с дежурной мудростью — напротив.

Колоритный дядька без пальца, имя-отчество которого забылось.

Который вбивал в нас, семиклассников, знания, как отремонтировать кран, сбить табурет, и отполировать сталь....

И вот это я запомнил.

свою первую профессию. Ведь авиамоделизм — это филигранная работа по дереву и и металлу. Занимался я, правда, недолго, где-то полгода. Потом наш Дворец снесли, Юрий Моисеевич уволился и наши пути разошлись.

Спустя много лет я случайно встретил его на улице. Как же оба обрадовались! Постояли, тепло поговорили, обменялись контактами.

Запомнился первый раз, когда он попросил убраться в квартире. Всё отмыл, до блеска довёл, а потом мы пили чай. Прощаясь, он с неловкой ужимкой протянул мне скомканные бумажки. Я его руку отвёл: "Юрий Моисеевич, вы меня полгода бесплатно науке учили, а тут за пару часов работы платить вздумали? Не обижайте". Он обрадовался и с тех пор этот ритуал у нас повторялся из раза в раз.

Так у нас и повелось. Периодически он зовёт меня что-то подправить в доме — починить, покрасить. И каждый раз — попутные разговоры за жизнь, горячий чай и его трогательное смущение при расплате. Замечаю, что такая чистая совесть встречается только у людей старой закалки. Казалось бы, можно привыкнуть, что ученик не берёт с него лишнего, но нет — так и не привык.

У человека был страшный дефицит общения. Три часа работы — и три часа у него не закрывался рот. Жил он один, старый холостяк. Я как-то спросил, почему так сложилось:

— В детстве по соседству жили алкаши, муж с женой. Годами бухали, постоянные скандалы, мат-перемат, драки. Насмотрелся на всю жизнь вперёд — и жениться не захотелось.

Мда. Это ж надо. Психотравма у человека.

Но наши встречи и мне давали много. Я продолжал учиться у него — тот же авиамоделизм, только бытовой: как починить табуретку, как правильно и на совесть красить, клеить, et cetera.

... А потом я уехал в командировку. Вернулся — и узнал, что Юрия Моисеевича больше нет. 95 лет было человеку. Царствие Небесное и светлая память.

В интернете о нём — ни слова. Вся жизнь отдана детям и мастерству, а в цифровом веке осталась только тишина. Неправильно это. Я твердо верю, что этот текст будет первой ласточкой, что найдутся его ученики, которые захотят поделиться своими воспоминаниями. Да будет так!

ГОСТ

была обязана, по большому счету, прихоти Николая I. В 1833 году он отправился в Европу, где его всюду встречали звуками британского национального гимна.

Как известно, утвержденный в 1816 году Александром I российский гимн "Молитва русского народа" на стихи Василия Жуковского тоже исполнялся на мелодию английского. Николай I нашел мотив монархической солидарности невыразительным и якобы заявил: "Скучно слушать музыку английскую, столько лет употребляемую". После чего объявил конкурс на новый национальный гимн, в котором превозносилась бы уже не столько роль Бога, сколько "божьего помазанника".

Известно, что Михаил Глинка предлагал в качестве варианта заключительный хор "Славься" из его оперы "Жизнь за царя", однако этот проект не получил одобрения. Тогда автором музыки для нового гимна император лично назначил хорошо знакомого ему композитора Алексея Львова, а в качестве текста был использован все тот же текст Жуковского из "Молитвы русских", только в несколько раз сокращенный.

Судя по всему, получившейся мелодией Николай I остался очень доволен. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что император пожаловал Алексею Федоровичу золотую, украшенную бриллиантами табакерку с собственным портретом и назначил своим флигель-адъютантом.

"Боже, Царя храни! " оставался государственным гимном Российской империи до 1917 года. Русский гимн был самым кратким в мире. Всего шесть строк текста и 16 тактов мелодии легко западали в душу, без труда запоминались и были рассчитаны на куплетный повтор — трижды.

В 1917 году ему на смену пришла сначала заимствованная у французов "Марсельеза", затем у них же заимствованный "Интернационал".

Только в 1944 году СССР обрел свой оригинальный государственный гимн. Впрочем, на поверку выяснилось, что и этот вариант мелодии Александра Александрова очень уж напоминает увертюру "Былина" дореволюционного российского композитора Василия Калинникова.