немало его сокурсников были направлены в ту же воинскую часть.

Свежеиспечённые офицеры получили свои взводы и начали службу. Следует, пожалуй, упомянуть что дивизия была кадрированной, то есть комсостав был по штатному рассписанию, а вот рядового и сержантского состава служило мало. Типичный танковый взвод состоял из трёх механиков-водителей плюс самого комвзвода. Этого вполне хватало, ведь большинство танков мирно дремали на хранении в коконах. Впрочем, конкретно моему отцу подфартило куда меньше, ибо ему достался единственный в батальоне развёрнутый взвод.

Но вообщем и целом, служба у двухгодичников обещала быть если не синекурой, то вполне сносной. Не какая нибудь Тьмутаракань, а респектабельная Калининградская область, личного состава немного, а главное, несмотря на скромное звание, оклады были по 170 рублей (государство Советское на армию в те годы не скупилось). Для начала 1970-х, это были очень даже приличные деньги, особенно если учитывать, что вчерашние студенты совсем недавно довольствовались скромными стипендиями по 30-40 рублей. А тут махом доход в 4 раза больше.

Главное, тратить новоприобретённое богатство особо было некуда. Питание в офицерской столовой "Луч" стоило немного. Ещё были, конечно, какие-то умеренные траты, типа на общежитие, пошив парадной формы, и прочие мелочи. Плюс, изредка выбирались погулять в Калининград. И все равно, после всех расходов, оставалась достойная сумма.

Этим обстоятельством почти сразу и начали беззастенчиво пользоваться многочисленные кадровые "пятнадцатилетние капитаны" и даже прапорщики. Может быть это и был частный случай в их дивизии, но большинство этих личностей были закостенелыми алкашами. Зная это печальное качество, их жёны, в день получки, встречали суженных у ворот части и тут же конфисковали наличность. Даже если кто и смог утаить заначку, то надолго её не хватало. Три Топора, Агдам, Зося Осиповна, Анна Павловна, и беленькая потреблялись в огромных объёмах. И хоть были они относительно недороги, но отнюдь не бесплатными.

А посему стрельнуть рубль-два у наивного "пиджака" было святым делом.

— Подсобишь парой рубликов до получки? — полупросили / полуприказывали капитаны.

— Виктор Павлович, можно рублём одолжиться? Завтра же верну — заискивающим сиплым голосом просили прапора.

Куда деваться? Прослыть жмотом и человеком "без чувства локтя" не хотелось никому. Плюс сумма то смешная. Не откажешь же в помощи сослуживцу, особенно если ты в полку без году неделя, а эти кадровые служаки кирзачи до жопы стёрли. Информация о том, что у какого-то лейтенанта можно перехватить на выпивку распостранялась по батальону и полку со скоростью звука.

Проблема была не в том, что просили в долг, а в том что некоторые хитрожопцы, удивительнейшим образом "забывали" о возврате. Конечно, нельзя огульно охаивать всех, но грешили этим многие. И хоть некоторые и отдавали заимствованное, нередко, рублей 10-15 (а у некоторых двухгодичников и больше) незаметно рассасывалось в течении месяца между должниками.

Мелочиться и требовать обратно рубль, и даже трёшку, было неловко. А даже если и напомнишь, то звучал типичный ответ:

— Ой извини, совсем забыл. Закрутился со службой. Конечно, конечно, завтра-послезавтра принесу.

Но проходило завтра, послезавтра, неделя, и месяц, а долг так и не возращался. На повторное напоминание отвечали:

— Ах да. Как же я старый балбес за твою трёшку запамятовал. Слушай, раз уж зашла речь, можешь ещё дать два рубля. Получка через неделю, сразу пятёрку отдам.

Пятёрка, чаще всего, приказывала долго жить, а должник искал другого отзывчивого двухгодичника. Некоторые, самые умные заёмщики, отдавали долг, и через недельку просили снова, только сумму чуток побольше, и вот её уже и не возращали.

Лейтенанты, проанализировав свои расходы, с удивлением обнаруживали, что почти месячный оклад, а то и больше, в течении года исчезал в карманах беспринципных должников. Особо не свезло, одному зелёному лейтенантику, Гене Тэну. Это был добрейший коротышка, который и в тощие студенческие годы был готов отдать с плеча последнюю рубашку. Воспитанный в традиционной корейской семье, где почитание старших — освящённый веками закон, он даже и подумать не мог отказать просящим старшим по званиям и возрасту.

Его-то и "облюбовал" вреднющий зампотыл батальона, капитан Редько. Почти каждый месяц он одалживался у бедолаги лейтенанта, и "забывал" отдать. Точнее, он вспоминал об этом перед очередной просьбой, извинялся, и, просил ещё, и клялся вернуть всё сполна со следующей получки. Гена сначала наивно верил, потом давал со скрипом, после сам себе обещал, что это в последний раз. Через энное количество месяцев, Редько был должен весьма солидную сумму, чуть поболее 100 рублей.

Наконец терпение переполнилось, и на следующую просьбу одолжить, Тэн ответил капитану решительным отказом, и потребовал вернуть деньги. Редько долг не отрицал, но попросил обождать, ибо махом отдать такую сумму он не мог. На это Гена по доброте своей согласился. С тех пор, с хитростью заправского разведчика, капитан избегал встречи с нашим героем. То у него срочные дела в штабе, то жутко занят на складе, то он пишет отчёт, то он в отпуске. Если уж встречи было совсем не избежать, то он извинялся, снова обещал вернуть, и бочком-бочком исчезал.

Надежды Тэна получить свои деньги обратно таяли с каждым месяцем. Он поделился своим горем с бывшими сокурсниками, но чем они могли помочь? Как то раз он сообщил об этой печали отцу — как неформальному лидеру их призыва. Вообще часто так бывает, вроде бы все одинакового возраста, звания и должности, но всё равно рано или поздно появляется лидер к которому все приходят за советом и поплакаться в жилетку. Наверное сказалось то, что отец был чемпионом полка по настольному теннису и шахматам. Плюс, как получивший в командование развёрнутый взвод, он периодически исполнял обязанности комроты (когда тот уходил в отпуск).

Мой отец пробовал поговорить с Редько на что получил неожиданно резкий ответ:

— А что это Вы, товарищ лейтенант, лезете не в свои дела. Мои отношения с лейтенантом Тэном, это мои отношения с лейтенантом Тэном. Вас они не касаются от слова совсем. Свободны.

Отец поделился коллекторской неудачей с Геной, и тот вообще приуныл и почти похоронил свои шансы на возврат. На что отец обнадёжил:

— Я это дело так не оставлю. Я не я буду, если не найду метода против этого мерзавца. Только дай время.

Шанс подвернулся через пару месяцев. Дело в том, что дивизией командовал Маргелов (старший сын того самого знаменитого Маргелова). Неповоротливые шестерёнки в положенное время завертелись и комдив должен был вот-вот получить следующее звание и должность. Но перед этим, как водится, часть должны были посетить всеразличнейшие проверяющие и инспектирующие. Само собой разумеется, вся дивизия забегала как посоленная.

Всё что было сломано — чинилось. Что двигалось — прибивалось к месту. Всё облезлое — красилось. Всё порванное — штопалось. Наводился идеальный порядк на складах, в казармах, на территории парка, в оружейке, и даже на кухне и столовой. Само собой, особо дрючился личный состав.

Штабные из дивизии метались из полка в полк, из батальона в батальон, дабы не упустить ни одной мелочи. Так получилось, что однажды, пока мой отец был назначен начкаром парка, туда нагрянул начштаба дивизии с внезапной проверкой. Крупная шишка водил жалом, присматривался, принюхивался, но никаких огрехов не нашёл. Распекать лейтенанта было решительно не за что.

Довольный полковник добродушно поблагодарил за службу, пожал руку и спросил как полагается:

— Жалобы и просьбы есть?

И вот тут-то отец понял, это шанс, который может больше не представится, и огорошил большое начальство:

— Так точно. Есть, товарищ полковник. В части наблюдаются неуставные отношения.

Если бы отец сказал, что комполка — американский шпион или израильская военщина стоит у границы, то начштаба не был бы так удивлён.

Напускная благостность слетела моментом. Неуставняк перед большой инспекцией это чревато. Острые зубья Советской машины могут перемолоть хоть сотню полковников, не поперхнутся. Побагровев, он прохрипел:

— Докладывайте.

— Коммунист, капитан Редько, зампотыла третьего батальона одолжил у лейтенанта Тэна, кандидата в члены коммунистической партии Советского Союза, комвзвода третьей роты второго батальона, более 100 рублей и не отдаёт свыше полугода, несмотря на неоднократные просьбы и напоминания. Это создаёт очень нездоровую и напряжённую служебную обстановку. Я даже сказал бы, капитан Редько дискредитирует высокое звание офицера Советской Армии. Более того, он подаёт пример недостойный коммуниста. Я надеюсь Вы сможете рассмотреть этот вопрос.

— Это всё? — прищурился полковник.

— Так точно. — ответил отец.

— Спасибо что доложили. Я лично займусь этим.

Следующим вечером отцу на глаза попался радостный Генка.

— Слушай, ты не поверишь, но сегодня днём ко мне прибежал взмыленный Редько и отдал долг. Всё до копейки вернул. Извинялся, чуть ли не хвостом вилял. Ты не знаешь, как так получилось?

— Понятия не имею. — улыбнулся отец.

— Наверное, совесть у него заговорила.

История моментально расползлась по полку. Этим и решил воспользоваться мой отец, чтобы превратить тактическую победу в стратегическую. Отныне, как только к нему обращались с просьбой одолжиться парой-тройкой рублей, он вынимал из кошелька специально отложенную двадцатипятирублёвку.

— Всегда пожалуйста. Извини, мелких денег нет. Вот, возьми двадцать пять. О трёшке мы оба забудем, а о четвертаке будем помнить. — многозначительно говорил он.

— Да ну. — стушёвывался сразу очередной "пятнадцатилетний капитан".

— Мне лишь пару рублей надо.

— Как знаешь, — отвечал отец.

— Хочешь — бери четвертак. Я тебе доверяю.

— Спасибо. Я как нибудь перебьюсь. — уходил восвояси искатель лёгких денег.

Метод стал работать безотказно. Взять в долг махом такую крупную сумму никто не решался. Он поделился решением с другими двухгодичниками, и уже через месяц никто "в долг" у них больше не просил.

Хорошо получилось, и чувство локтя проявили, и деньги не потеряли. Как в старину говорили, "и волки сыты, и овцы целы. "

шелупонь, чтобы не путалась она под ногами зубров летней шабашки. И по наивности своей не настучало куда не надо на приписки и воровство штаба. К счастью или к несчастью для них какой-то местный леспромхоз запросил группу студентов поставить им на дальней площадке навесик для лопат и тачек. Кого? Да вот этих, пусть тренируются. И вот привозят малолеток на дальнюю заимку, выгружают им бак картошки, коробку тушенки, показывают пальцем на сарай, где жить и другим пальцем на место, где через неделю должен стоять навесик. Махнув рукой, говорят — лес и столбы тама, проволока вертеть здеся, доски и шифер снимите вон с тех амбаров. Заберем через неделю. И умотали. Остались мы одни. Кое как устроились, соорудили мангал и пошли искать столбы. Но наверное не в ту сторону. Сейчас то мы понимаем, что то, что мы нашли не было предназначено для навесика. Это были опоры ЛЭП, соскладированные или просто припрятанные кем-то до лучших времен. Но приказ есть приказ. Сказано делать, значит надо. То что эта хрень неподъемная по весу — никого совершенно не заставило думать. Наоборот, мы же инженеры-физики будущие. Из труб разрушенной водокачки сделали железную дорогу, на нее поставили ролики от сгнившего трактора, нарисовали на бумажке в клеточки план. И вперед.

Само собой про нас забыли. Приехали принимать задание через две недели. Их встретила банда бородатых опухших от укусов мошки и комарья бичей в рванье, оставшемся от красивенькой вначале формы стройотрядовцев, а за их спиной стояло ЭТО! Гигантского размера херотень высотой метров 20, накрытая толстенным ржавым железом с балансирами от ветровой нагрузки (мы же физики блин). Ох йобтыть, только и выговорил директор леспромхоза. Дальше шел слэнг из персонала окрестных зон. Наверное мы оприходовали председателеву заначку. Кончилось все в целом хорошо. На наш ангарчик местные вначале водили экскурсии, а потом приспособили для хранения левого пиломатериала и списанных вертолетов. Заплатили нам по 300 руб и отправили от греха подальше домой к мамам. Только вот уезжали мы мальчиками, а приехали бойцами, мужиками впервые сделавшими свое мужское тяжелое дело-подвиг. Это был стройотряд, йобтыть.

(или они на нас, сразу не поймёшь) — дай мелочи... а не пойти ли вам всем куда-нибудь... а мы сейчас тебя закопаем... ОХРАНЯЙ (это я собачке). Сам встал спиной к стене дома. Далее всё повторялось каждые полгода (видимо, у них — сезонные обострения псих. заболеваний): 12-15 пьяных и безголовых товарищей пытаются прорваться ко мне, цуцик РАБОТАЕТ на дистанции поводка (2 метра), клацает 5-и сантиметровыми клыками, иногда доставая мясо наиболее глупых нападавших. Я спасаю шайку от полного разгрома, не спускаю друга с поводка, вызываю полицию. Приезжают служивые. Шайка дружно начинает плакать: мы стояли, курили, а этот.... пик... пик... пик, сразу натравил на нас собаку. К полицаям в машину набились пострадавшие, я с псом поехал в своей машине. В комиссариате опять цирк: они — несчастные, покалеченные, а я — злодей. Чую, могут "пришить дело", ведь пёсик покусал людей, а у нас с этим строго. Я предложил окончить спектакль (зрителей, довольно плотно стоявших вокруг меня, было много): 7-8 "служивых" и 5-6 "пострадавших) просто: полицейским сказал — смотрите, и дал другу команду "рядом" (выполнена безукоризненно) и отстегнул поводок. Полицаи слегка напряглись... Спрашиваю: детки, как я натравливал на вас собаку? Ты грязно ругался и орал "ФАС" и "КУСАЙ". Я громко говорю ФАС, Кусай... А псина сидит на месте, как глухой. Видя такое, полицаи заулыбались. Несмотря на все старания "молодёжи" (размахивания кулаками перед мордой пса, крики, топание ногами), друг сидел, как каменный, демонстративно отворачиваясь от мощного запаха перегара. Никто из гопников не знал, что мой пёс может напасть только при команде "возьми". Полицаи нас отпустили, а "пострадавшим" "выписали" за мелкое хулиганство. Так повторялось каждые полгода, 9 лет (всё-таки, какие гопники тупые!).

И только, когда мой друг (после почти рекордных 14 лет) ушёл в поля вечной охоты, а у меня появился опять эрдель, гопники почему-то перестали цепляться ко мне. Они до сих пор уверены, что у меня - тот же самый пёс (больше 20 лет! , ну, тупые).

Красного Креста в некрологе Харрисону написала, что он решил стать донором в 14 лет, после того, как ему делали переливание крови во время серьезной операции на грудной клетке.

Он начал сдавать плазму крови, когда ему было 18, и продолжал делать это каждые две недели до тех пор, пока ему не исполнилось 81. В 2005 году он установил мировой рекорд по количеству пожертвованной плазмы — и пока в 2022 году этот рекорд не побил мужчина из США, оставался самым щедрым донором в мире.

Дочь Харрисона, Трейси Меллоушип, рассказывает, что ее отец был очень горд тем, что спас столько жизней, при этом без боли и без какого-либо ущерба для себя.

"Он всегда говорил, что это не больно, и жизнь, которую ты спасаешь, может быть твоя собственная", — вспоминает она.

И она сама, и двое внуков Харрисона получили сыворотку, созданную на основе плазмы его крови.

"Это делало [Джеймса] счастливым: слышать о многочисленных семьях вроде нашей, которые продолжали существовать благодаря его доброте", — говорит Меллоушип.

Уколы сыворотки антирезус иммуноглобулина (также известного как anti-D) предупреждают развитие гемолитической болезни плода и новорожденного (ГБН). Она происходит из-за несовместимости крови матери и будущего ребенка, когда у матери отрицательный резус-фактор, а у ребенка положительный. Иммунная система беременной женщины воспринимает компоненты крови эмбриона как чужеродное тело и вырабатывает антитела, которые его атакуют. Это может серьезно навредить здоровью ребенка, вызвать серьезную анемию, сердечную недостаточность и даже смерть.

Пока в середине шестидесятых ученые не разработали это лекарство, каждый второй младенец с ГБН умирал.

До сих пор неизвестно, почему кровь Харрисона была настолько насыщена этими иммуноглобулинами. Некоторые исследования предполагают, что это может быть связано с переливанием крови, которое ему сделали в подростковом возрасте.