организма, имеющая Родину, обязанности и законное право гордиться достижениями соседних органов.

Два научных института почти одновременно создали прошивки для воспитания клеточного патриотизма. Оба обещали повысить жизнеспособность организма, укрепить внутреннее единство и пробудить в клетках готовность трудиться на общее благо. Оборудование было одинаковым, программное обеспечение различалось.

В первом институте клетки учили простой вещи: организм у них один, запас ресурсов ограничен, а отдельной клетки вне организма надолго не хватит. Поэтому благополучие целого должно быть важнее личных достижений. Даже если ты накопишь питательных веществ на три поколения вперёд, после смерти организма останется только вопрос, кому достанется твой склад. Скорее всего, бактериям.

Пропаганда оказалась на редкость действенной. Клетки начали помогать соседям, своевременно сообщать об угрозах и меньше тратить ресурсов на внутреннюю борьбу. Иммунитет перестал путать возбудителей болезней с теми, кто первым сообщил об их появлении. Мозг научился отличать полезную нагрузку от бессмысленной суеты, а мышцы получили право на отдых без обвинений в недостатке трудового энтузиазма.

Особенно интересно сложились отношения с раковыми клетками. Те долго доказывали, что обеспечивают беспрецедентный рост, привлекают инвестиции и успешно осваивают питательные вещества. Но иммунитет попросил показать, какая от этого польза остальному организму. Выяснилось, что при рекордном росте одной ткани остальные почему-то начинают голодать.

— Зато у нас положительная динамика!

— У организма отрицательная.

— Вы против роста?

— Мы против того, чтобы ради вашего роста пришлось хоронить всех остальных.

Разумеется, проблемы возникали и здесь. Отдельные клетки пытались запасти побольше ресурсов лично для себя, другие так увлекались помощью соседям, что сами оставались без питания. Иммунитет порой принимал здоровые ткани за врагов. Пришлось отдельно разъяснять, что забота об общем благе не требует ни самоубийства, ни уничтожения всех, кто тебе не нравится. А ошибки необходимо исправлять, даже если они совершены из самых патриотических побуждений.

Во втором институте тоже хотели добра. Но рассудили, что главная сила организма заключается в единстве, уверенности в собственном превосходстве и способности противостоять внешним угрозам. Поэтому клеткам прежде всего внушали гордость за организм и непримиримость к любым попыткам усомниться в его здоровье.

Начали с разумного. Клетки призывали не паниковать, сохранять спокойствие и доверять руководящим сигналам мозга. Количество тревожных сообщений немного снизилось. Исследователи обрадовались и обновили прошивку, чтобы закрепить успех.

Теперь клетки должны были не только любить организм, но и пресекать распространение сведений, способных эту любовь ослабить.

Когда ноги пожаловались на перегрузки, их обвинили в лени. Сердце сообщило о недостатке кислорода и получило предупреждение за нагнетание паники. Мозг, заметив впереди опасность, предложил изменить направление, но ему напомнили, что настоящий организм не сворачивает с избранного пути только потому, что впереди стена.

Особенно успешно новая система работала с иммунитетом. Раньше приходилось искать инфекцию, выяснять причины воспаления, разбираться в состоянии повреждённых тканей. Теперь достаточно было обнаружить источник тревожного сообщения. Сроки реагирования сократились многократно. Правда, инфекции от этого меньше не стало, зато резко уменьшилось количество сообщений о ней.

Потом случился настоящий экономический прорыв.

Некоторые клетки сообразили, что патриотизм выгоднее всего демонстрировать увеличением собственного благосостояния. Они стали активно накапливать питательные вещества, расширять занимаемые территории и требовать от соседей дополнительных ресурсов для поддержания положительной динамики.

Печень попробовала возразить, что запасов на всех не хватит. Ей объяснили, что завидовать чужому успеху непатриотично, а требовать перераспределения ресурсов означает поощрять неэффективные ткани.

Особенно отличились раковые клетки. Они не только обеспечивали стремительный рост, но и научились отлично отчитываться. За короткое время их доля в организме выросла в несколько раз, потребление питания побило все рекорды, а жалоб от них не поступало вообще.

— Но если так продолжится, организм умрёт! — попыталась предупредить печень.

— Не надо драматизировать. У нас лучшие показатели за всю историю наблюдений.

— Какая вам польза от накопленного, если организм погибнет?

— Это разговор в пользу бедных. Вместо того чтобы считать чужие ресурсы, займитесь повышением собственной эффективности.

Печень попыталась объяснить, что после смерти организма любые клеточные капиталы достанутся бактериям, но её выступление прервали за распространение панических прогнозов и неуважение к достижениям передовых тканей.

Справедливости ради, раковые клетки вовсе не считали себя врагами. Они искренне гордились организмом, ради него росли, ради него потребляли, ради него требовали новых ресурсов. Более того, были готовы отдать за него жизнь. Правда, предпочтительно после того, как за него умрут остальные.

Постепенно во втором организме наступила долгожданная стабильность. Органы перестали спорить, тревожные сигналы практически исчезли, а внутреннее единство достигло исторического максимума. Отдельные ткани начали отмирать, но это объяснили оптимизацией структуры организма. Снижение активности мозга признали избавлением от лишних сомнений. А уменьшение потребления кислорода истолковали как выдающееся достижение в области ресурсосбережения.

Когда оба института представили результаты, возникла любопытная ситуация.

В первом институте отчёт выглядел довольно скромно. Учёные перечисляли ошибки, признавали недостатки и просили средства на дальнейшие исследования. Правда, пациенты стали реже болеть, лучше себя чувствовать и дольше жить, но на фоне длинного списка нерешённых проблем это выглядело не слишком впечатляюще.

Во втором институте отчёт оказался гораздо красивее. Жалобы исчезли, число внутренних конфликтов сократилось до нуля, использование ресурсов передовыми тканями росло рекордными темпами. А у некоторых пациентов удалось добиться абсолютной стабильности.

Правда, кардиологи обнаружили, что такая стабильность обычно наступала после остановки сердца. Но их заключение не приняли: смерть пациентов не входила в перечень показателей эффективности.

На итоговой конференции молодой исследователь спросил, почему два одинаковых биочипа дали настолько разные результаты.

Ему объяснили, что в первом институте измеряли состояние организма, а во втором уровень его поддержки клетками. И по своим показателям обе программы успешно справились с поставленными задачами.

— Но ведь вторую прошивку можно заменить первой? — уточнил исследователь.

Разработчики подтвердили, что технических препятствий нет. Оборудование совместимо, вычислительных мощностей хватает, код давно написан.

— Тогда почему не заменить?

Один из специалистов второго института покачал головой:

— Мы изучали их разработку. Там серьёзная уязвимость. После перепрошивки клетки смогут открыто сообщать, что с организмом что-то не так.

— Но это же позволит вовремя лечить болезни!

— Возможно. Зато у нас жалоб практически нет.

— Даже у умирающих?

— Особенно у них.

лошадку поспокойнее и уезжаю на весь день в лес, где считаю ворон и проповедую лосям о гуманизме.

Когда кобыла притомится, отпускаю скотинку пастись, сажусь на любимый пенёк, открываю страничку Ан. Ру. и интересуюсь, как вы там без меня справляетесь. После с чего с печалью и досадой констатирую, что симпатичные мне люди в очередной раз высказываются по национальному вопросу. Зачем? В ответ тишина (в лучшем случае).

Не так я хлеб в руках держу.

Не так пою, не так стою,

Не так на стол я подаю.

Не так молчу, не так шучу.

Не так дышу, не так пишу.

Не так по улице спешу…

Порой сомнение берёт.....

И создаётся ощущение, будто в реальности образовалась некая "чёрная дыра", которая с каждым днём засасывает в свою смертельную орбиту как причастных, так и непричастных. Люди с невиданным доселе энтузиазмом делят покосы, доказывая оппоненту нечто, на что всего несколько лет назад им было попросту пох[рен]. В чём причина и истоки сего явления? Поди знай. До сегодняшнего дня идей у меня не было.

Иногда, случается, ответ на вопрос приходит из сферы, отнюдь не связанной с предметом печали. Так случилось и в этот раз, когда на меня пошла семилетняя кавказуха, которую вырастил с щенка. Хорошо, что быстро сообразил и успел присесть, протянув навстречу озверевшей собаке руки. Понюхав которые, псина успокоилась, поняв, что невзначай пыталась сожрать любимого хозяина, приняв за чужого.

Когда поделился неприятностью с женой, та подтвердила наличие проблемы, рассказав, что ей тоже на днях пришлось осадить одну из наших немецких овчарок. После, имея довольно богатый опыт общения с собаками, мы вычислили откуда ветер дует. Согласившись, что источник заразы, два беспородных пса, которых мы взяли на длительную передержку. Один из которых наглухо отбит на голову, меняя беспричинную агресию на униженое виляние хвостом, как только ему приносят пожрать. После того, как миска опустеет, недоумок мгновенно забывает о заботе и заходится в злобном лае вплоть до обморока.

Вычислили нулевого пациента, легко и просто сопоставив неподчинение с собачьим графиком дежурств (жена каждые два-три дня производит ротацию членов стаи, меняя псам место службы на территории усадьбы). Который подтвердил, что потерявшие нюх немка и кавказуха чаще, чем остальные наши питомцы, попадали в одну смену с пришельцами. Где, судя по всему, научились "хорошему" и выпряглись, приняв неприемлемое поведение за норму.

Сдаётся мне, и на нашем любимом сайте в своё время случился нулевой пациент. Кто он и зачем? Мне неведомо. Тем не менее, своё чёрное дело эта крыса сделала, посеяв вражду и раздор между людьми, которые ещё совсем недавно не имели противоречий. И вот, пожалуйста, имеем то, что имеем. Напрочь забыли, что юмор объединяет, и сайт создан отнюдь не для ненависти, а исключительно для поржать или поделиться хорошей историей. А то этак и до "чукч" с "бурятами" кто-нибудь рано или поздно до[дол]бётся. Не отдупляя, что диагноз — [ч]удак, ставится отнюдь не по национальному признаку.

Разумеется не верю, только надеюсь. Вдруг ко мне прислушаются хотя бы потому, что не принадлежу ни к одной из фракций? Не заинтересован ни в чём ином, кроме прекращения склоки. Всерьёз полагая, что худой мир лучше доброй ссоры. "И вообще весь этот горький катаклизм, который я тут наблюдаю… ".

P. S. В качестве пруфа. На фотке мелкое безмозглое уёбище (диагноз подтверждён ветеринаром, выписаны препараты), которое умудрилось изменить реальность в худшую сторону. Чем не доказательство, что при определённых обстоятельствах любое чмо может сесть на голову и гадить в неё безнаказанно? Не в нашем, конечно, случае. И не таких обламывали. Тем не менее.....

Комменты на усмотрение редактора. Закрывать сам не собираюсь, как, впрочем, и отвечать. Во-первых, потому что занят подсчётом ворон. Во-вторых, уверен, что в данном случае правило "Если надо объяснять, то не надо объяснять", к сожалению, верно. А значит, смысла оппонировать нет.

колесо, заглянул под капот, где смотреть уже нечего, и сказал:

— Двенадцать. Наличкой, сейчас.

Я отдал, а что было делать. Аккумулятор он привез свой, завел с третьего раза и уехал, не выключая аварийку.

Через две недели листаю объявления, ищу жене велосипед, и вижу свою Оку, но за 65 тысяч. "Состояние отличное. Вложений не требует. Один хозяин, не бита, не крашена. "

Написал: интересует, можно посмотреть? Договорились у гаражей на Новомосковской, в семь.

Он меня не узнал. В темноте, наверное, и не должен был. Ходил вокруг машины, хлопал по крыше: — Садитесь, послушайте, как работает. Порог? Это не ржавчина, это грунт заводской, серый такой.

Из магнитолы играла "Комбинация. "

Я спросил, кто хозяин. Он вздохнул. Сказал, что машина досталась от деда. Дед военный, берег, ездил только на дачу, по субботам, гараж отапливаемый, после каждой поездки протирал тряпочкой. Весной деда не стало. Продают всей семьeй, долго не решались, отдают почти даром, лишь бы в хорошие руки.

Я достал из кармана вторые ключи, открыл багажник. Там лежали мой домкрат и банка из-под кофе с саморезами.

— Дед — говорю — это я. Мне сорок два.