со снастями, этого я вытащу". А я ещё и возле куста стоял, увлёкся, махнул в ту сторону удилищем, и за ветки лесой зацепился. Ну, катушку кручу, всё-таки подвожу карпа к берегу. И уже вижу его. Килограммов на пять, наверное. Кричу этому-то: "Возьми подсак, вытащи, а то мне удочку не положить".

Он прибегает, хватает подсак, подходит с ним к берегу.

Тут надо знать, и он знает, — давно рыбачит-то, — подсачник надо было осторожно снизу-сбоку подвести под карпа, чтобы тот не забеспокоился и не сорвался.

А он вдруг бросает подсак на берег и лезет вытаскивать моего карпа голыми руками.

Ну, понятно, что карп рванулся, и ушёл.

И вот сижу я злой, режу-разбираю запутанные лески-поводки, а он мне вдруг кричит: "У меня здоровый попался. Помоги вытащить! "

Беру подсак, подвожу под действительно здорового карпа, выкладываю его в сачке на берег и возвращаюсь к своим снастям.

А он ещё и приговаривает: "Нет, ты посмотри – какой здоровый! Сегодня у нас таких ещё не было! "

Ну, ковыряюсь с лесками, а краем глаза вижу, как он берёт карпа из подсачника, несёт его к воде, чтобы пустить в садок, подскальзывается на кромке берега, шлёпается с маху на [п]опу, а карпа при этом высоко подкидывает, тот плюхается в воду и уходит.

Вот тогда я понял, что высшая справедливость есть.

присматривать жертву. Повезло им почти сразу: у дороги, под бетонным мостом, сидел и грелся на кочке симпатичнейший маленький крокодильчик длиной где-то в полметра. Грелся себе на солнышке и не подозревал о том, что его ожидает.

Сержант Смит спрыгнул с бетонного обрыва, нагло игнорируя знак предупреждающий об опасности, и стал красться к детенышу, а рядовой

Джонс остался у машины караулить и наблюдать за его действиями.

Очевидно, что ни тот, ни другой не любили смотреть программы о природе, в справочники не заглядывали, и вообще были людьми далекими от реальности. Радуясь успеху, сержант Смит протянул лапу и схватил крокодильчика за хвост, поднял его в воздух и победно глядя на товарища, потряс его как трофей.

Малыш-аллигатор не стал ни кусаться, ни извиваться, а только издал жалобное меканье, в результате чего, как утверждал потом Смит, болото

ВЗОРВАЛОСЬ.

Из болота ракетой вылетела мамаша-аллигатор, которая показалась одуревшему Смиту громадной. Если раньше Смит думал, что крокодилы медлительные и ленивые ящеры, то теперь он понял что это не так. Он уронил детеныша и ринулся обратно к дороге, забыв что на его пути двухметровая бетонная стена. Завывая, сержант Смит стал прыгать на обрыв, крича рядовому Джонсу, который (с@ка) вместо того чтобы протянуть руку помощи собрату, валялся в три погибели рядом с грузовиком, и ржал.

Как Смит залез на обрыв, он не помнит, но помнит, что маменька-аллигатор еще долго караулила его внизу.

С тех пор, когда миссис Смит обучает маленьких смитиков о пищевой цепочке и о том, что человек — Царь Природы, Смит скромно поправляет ее:

"Нет, дорогая. На вершине пищевой цепочки находится крокодил".

Сергея Юрского.

А когда она впервые вошла в съёмочный павильон и увидела Сергея, то моментально попала под его обаяние.

Как пролетели те съёмки, Наталья почти не помнила. Остался лишь образ мужчины, в которого она сразу влюбилась безоглядно. Потом она ещё долго хранила как талисман свою розовую шляпку с широкими полями, в которой играла ту роль.

Наталья поняла: чувства, которые бушевали в её сердце — это лавина, ураган.

Первым, кому она в них призналась, был не возлюбленный, а муж. Она решила быть честной. А когда тот спросил: "В кого? ", тут же назвала имя.

Муж поднял её на смех: "Ты бы ещё в Господа Бога влюбилась! Это же кумир. Звезда! Глыба! Он тебя даже не заметит".

Действительно, тогда Сергей особого внимания на юную студентку не обратил. Всё изменилось, когда она, уже разведённая и свободная, поступила в труппу Ленинградского БДТ.

Вспыхнул роман. Такой яркий и стремительный, что вскоре влюблённые подали заявление в ЗАГС. Фамилию Наталья менять не стала. Чтобы в театре не возникло путаницы.

В первое же их совместное утро Сергей решил удивить любимую и приготовил ей завтрак: бутерброды со шпротами, сыром и лимоном. “Он еще и кулинар! ” — восторженно подумала Наталья.

Но в дальнейшем у плиты пришлось стоять ей. Она и не сопротивлялась. Всегда признавала: в их союзе главный — Сергей. Он и талантливее, и умнее, и известнее. Такому не до кастрюль.

Сергей был безмерно благодарен супруге и полностью посвящал себя творчеству. Но наступил момент, когда его, ленинградскую знаменитость, стали “задвигать”. Перестали давать роли. Не приглашали участвовать в концертах. Кто-то шепнул: всё это из-за его диссидентских взглядов, поддержки опальных литераторов и общение с Бродским.

Когда проблем наваливалось слишком уж много, Сергей впадал в уныние. Но из этого состояния его моментально возвращала супруга. Он удивлялся её настрою и стойкости.

Ей же окружающие настоятельно советовали развестись с мужем. Иначе рухнет и её карьера. В ответ Наталья взяла свой паспорт, отправилась в ЗАГС и сменила свою фамилию на “Юрская”.

Чтобы оказаться подальше от травли, Сергей и Наталья решились на переезд в Москву. Устроились служить в Театр Моссовета. Правда, пришлось променять большую ленинградскую квартиру на 18-метровую столичную. Но там они умудрились разместить фамильный рояль. И на оставшееся место втиснули супружескую кровать и койку для маленькой дочки, которая родилась ещё в Ленинграде.

Сергей и Наталья начали с чистого листа. Новый город, новый зритель. Но тревоги оказались напрасными. Карьера шла вверх. Они работали и поодиночке, и вместе.

Все, кто наблюдал за этой парой на съёмочной площадке фильма “Любовь и голуби”, умилялись тому, насколько нежно и трогательно эти двое относятся друг к другу.

Наталья всегда говорила: "Единственный враг долгих и крепких семейных отношений — скука".

Вот её-то в их с Сергеем семейной жизни как раз и не было. Сорокалетний юбилей совместной жизни на рубиновую свадьбу супруги обвенчались в церкви.

А потом шутили с друзьями: "Всё это время они просто проверяли свои чувства".