Не помню уже с какой стати поехал я в спортивный лагерь. Было мне тогда восемнадцать лет. Учился в одном ленинградском техническом ВУЗе. Институт устроил для своих спортсменов летний лагерь под Керчью. Спортсмены были большей частью боксёры, очень сильная секция, меньшей частью? борцы и гиревики. Меня же записали как шахматиста. Хотя я не шахматист, а бадминтонист, что с точки зрения боксёров одно и тоже.

По сложившийся традиции перед началом смены высылались квартирмейстеры, в число которых попал я, четверо единоборцев, тоже с младших курсов, и три девушки, какое-то отношение к спорту, вероятно, имеющие. С одной из них я подружился уже в поезде.

Лагерь состоял из десятка фанерных бараков и большой обветшалой спортплощадки. Вдалеке от моря, но рядом с каким-то парком. Питание в лагере не предусматривалось, надо было ходить в столовую через дорогу и отоваривать талоны на еду. Еды на талоны давали много.

Весь день мы расставляли железные кровати и таскали матрацы. Однако вечером, заслышав из парка музыку, решили пойти на танцы. Хотя всю дорогу наблюдали подозрительного вида корпуса профессионально-технических училищ. Увы, дважды два в голове не сложилось. Где-то в Керчи жила тогда маленькая девочка Ульяна Лопаткина, что станет лучшей балериной всех времен. Но вокруг нас были только ПТУ.

В парк, не будучи особо между собой знакомы, мы шли порознь. Я был с девушкой и меня интересовали лишь медленные танцы. Музыка играла недолго. Началась какая-то то возня, вопли, ругань. Кто-то из наших, проносясь мимо, крикнул:

— Бегите отсюда!

Советом воспользовались лишь отчасти. Сойдя с освещенной танцплощадки в темноту, мы не побежали, а пошли. Вскоре нас догнала и окружила дюжина низкорослых и злых подростков.

— Ты тоже из Ленинграда? Откуда ты? — спросили они, оттеснив от меня девушку.

Я задумался на мгновение. Скажу, что из Ленинграда — будут бить. Скажу, что не из Ленинграда — тоже будут бить.

— Из Ленинграда! — сообщил я с гордостью, пытаясь угадать, откуда прилетит первым делом.

Не угадал, получил в скулу, но тут же феноменально далеко отпрыгнул назад (нас, бадминтонистов, учат мгновенно отходить на заднюю линию). Сзади были колючие кусты, я проник внутрь и бить меня стало сложно, кусты царапались, а я увёртывался.

— Милиция! Милиция! — кричала моя девушка так пронзительно, что атакующие морщились.

Мне досталась лишь пара пинков, как уже подоспели дружинники. Одного окрика оказалось достаточно, чтобы подростки разбежались.

Не все наши отделались царапинами и лёгкими ушибами. Одному борцу-второкурснику (вроде бы именно он пригласил на танец местную девчонку, что в этих краях наказуемо, видишь ли), разбили очки, да так, что стекло разрезало щёку. Пришлось накладывать швы в травме, вернулся он под утро.

И в тоже самое утро, в лагерь, двумя автобусами, приезжают боксёры и борцы, преимущественно тяжёлых весов. Приезжают скучать, поскольку смену возглавил сам главный тренер Иваныч, а при нём пьянку не устроишь, чем себя вечером занять? поди пойми, места новые, на вид пустынные. И тут им навстречу братишка в бинтах и повязках. Воодушевились прибывшие чрезвычайно.

Вечером того же дня ворота распахнулись и сотня юных, но более чем крепких бойцов, в выразительных майках, повзводно, с песней, выступили из лагеря с намерением замесить всю Керчь. Большинство ведь ещё и с военных сборов прибыло. А всё, что на сборах кажется величайшей тупостью? все эти построения и марши, по окончанию становится неотъемлемым элементом веселья. Замыкала шествие секция бадминтона в моём лице, ну а как я мог пропустить? Стыдное, но приятное чувство оказаться на сильной стороне, хоть твоих заслуг в том нет ни капли. Во главе колонны шагал забинтованный, ему поручили указывать на хулиганов пальцем. Злости ни в ком не было, даже в забинтованном, лишь молодецкая удаль.

Побоище не состоялось. Уже упомянутый Иваныч настиг отряд у входа в парк и после недолгих препирательств загнал обратно в лагерь. Как средство от скуки пообещал десятикилометровый кросс по утрам.

Пепел Клааса, конечно, ещё постукивал в сердца спортсменов. Щека товарища ещё кровоточила. Особенно возмущались, почему-то, лёгкие веса. Был составлен новый план действий под кодовым названием "засада". Выступающий в наилегчайшем весе студент, звали его, вроде, Илья, в тайне от тренера проник на танцплощадку и принялся там вести себя самым вопиющим образом, отпуская местным девушкам пьяные комплименты, а парней обзывая последними словами. В нужный момент он мгновенно трезвел и с юрагагаринской скоростью мчался в сторону лагеря, увлекая за собой раззадоренных аборигенов. Деятельность Ильи была столь продуктивной, что через пару вечеров, местные, утратив инстинкт самосохранения, вбежали в лагерные ворота, да ещё с кольями и цепями. Было их не слишком много, впрочем, сколько бы ни было – без разницы.

Что больше подействовало на местных — нанесённые им умеренные побои или отповедь всё того же Иваныча, но поведение изменилось сильно. Неугомонный Илья продолжал посещать парк, несмотря на запрет тренера, и жаловался, что танцующие теперь шарахаются от него как от прокаженного. И совершенно не хотят следовать за Ильей куда-бы ни было. Илья вёл себя всё хуже и хуже, и тогда на него был спущен десант керчинских старушек-билетёрш:

— Позор какой! А ведь ты из Ленинграда! — сказали ему старушки.

"Так-то я из Воркуты" — хотел было возразить Илья, но оceкся и, покраснев, поплёлся в лагерь.

На следующий день танцплощадку закрыли. Уж не знаю почему, вряд ли из-за Ильи. Музыка из парка более не доносилась.

В 70-х годах моя бабушка обратилась к гинекологу с небольшими проблемами, диагноз-ранний климакс, ей тогда было 45 лет. Врач сказал: "идите живите спокойно". Спустя пару месяцев пришлось вернуться к врачу снова — фиброма, ответ: "ничего страшного идите". ещё через пару месяцев фиброма стала шевелиться – "и так бывает, ничего страшного". В итоге, когда живот у бабушки стал внушительных размеров — было принято решение оперировать. Бабушка легла в больницу и, прогуливаясь по коридору, встретила свою знакомую, тоже врача. Та поинтересовалась, почему она здесь, вот бабушка и поделилась своими переживаниями и диагнозом. Знакомая внимательно посмотрела на бабушку и пригласила в свой кабинет на осмотр, после посадила на стул и говорит: "поздравляю, Рая, у тебя 7 месяц беременности!" Обморок, шок, а ещё через 2 месяца родилась моя тётя. Хотели назвать Фибромой, но не стали.

День первый — фу гречка, день второй — фу вчерашняя гречка, день третий — ВАУ гречка.

Так вот сама история у бабушки в деревне кошки катаются как сыр в масле. Короче, балованные меры нет. Но случилось бабушке в больницу лечи для проверки и профилактики. Так как у меня каникулы, семейный совет решил, забросить десант в моем лице для присмотра за хозяйством. Набрали полуфабриката и завезли меня в деревню, но в спешке данные полуфабрикаты уехали обратно. И почти две недели я питался яичницей со скорлупой и макаронами по "Авторскому рецепту". День первый, толстая и сытая кошка воротит нос от разваренных и пересоленных макарон. День второй кошка опять подходит к миске и корча недовольную мину идет греться на солнышко. К концу первой недели шарообразная кошка превратилась в сардельку с ножками и начала двигаться с целью добыть пропитание. К приезду бабушки в доме не осталось не одной мыши и воробьи стали облетать дом десятой дорогой. Но уже через месяц кошка приобрела свои привычные очертания и перекатывалась по дому с видом гордого колобка.

А вот не из армейских, но про непроходимых дубов.

Было это в первый год, когда Ельцин из Омска в Москву перебрался. Он тогда решил на Московских улицах снежные городки строить, если кто помнит. Так вот. Зима какая-то малоснежная была, но райкомовцы распорядились на площадки, где должны были возникнуть волшебные белоснежные города, свозить убранный

Пётр I привлёк к строительству Санкт-Петербурга целую когорту иностранцев, в их числе и Доминико Трезини, итальянца из швейцарского кантона Тичино. Весной 1703 года Трезини заключил с Петром договор, в котором, кстати, было написано: "... сверх того обещаю, как явно покажет искусство и художество своё, чтоб ему жалованья прибавить".