Не было у славистов занятия любимее, чем расшифровывать наше всё — главный памятник русской письменности "Слово о полку Игореве".

Дело не только в том, что "Слово" было написано очень давно и язык с тех пор поменялся до неузнаваемости.

Дело в том, что: а) оно было написано вообще без пробелов между словами, как тогда было принято; б) оригинал до нас не дошел, а дошел только "испорченный телефон", потому что самая древняя запись памятника, имеющаяся у нас на руках, — это копия XVIII века с копии XVI века. И оба копииста наляпали в своих списках такое количество ошибок, что теперь "Слово" содержит больше темных мест, чем самый заумный каббалистический трактат.

И вот свои вариации расшифровок этих мест ежегодно предлагали знаменитые филологи, литературоведы, историки и писатели.

Переводов "Слова" насчитывается буквально сотни.

А потом произошло пришествие Олжаса Сулейменова. Этот казахский Чингисхан от филологии устроил славистам такой разгром под Калкой, что они не могут отойти от потрясения до сих пор.

В своей книге "Аз и Я" Сулейменов разобрал большинство темных мест "Слова" — легко, непринужденно и до отвращения убедительно.

Будучи тюркологом, специалистом по тюркским языкам, он без каких-либо проблем понял "Слово" лучше любого слависта-русиста.

Потому что, оказывается, это произведение написано на страшном русско-славянско-половецко-кипчакском жаргоне, то есть кишмя кишит тюркизмами, которые автор вставлял в текст с той же непринужденностью, с которой сегодняшний менеджер говорит об офшорах, стартапах и прочих краудсорсингах.

Выяснилась масса любопытных вещей.

"Куры города Тьмутаракани", до которых "доскакаше" один из героев, наконец перестали кудахтать. Эти птички, так смущавшие веками переводчиков, оказались обычными стенами: "кура" — у тюрков "стена".

"Дебри Кисани" из темных лесов, окружавших великий русский град Кисань, неизвестно, правда, где находившийся и куда потом девшийся, превратились в "дебир кисан" — "железные оковы".

"Тощие тулы", хоронившие князя, обратились из совсем уж фантасмагоричных "прохудившихся колчанов" в худых вдов, обряжавших князя в последний путь. Ибо у тюрков "тула" — это "вдова".

"Птица горазда", над которой тоже сломали голову многие переводчики, переводя ее как "очень быструю птицу", стала "горазом", то есть по-тюркски — петухом.

И так далее, и тому подобное.

Смысл всего произведения в результате этих многочисленных изменений оказался кардинально новым, текст — почти неузнаваемым.

Сказать, что слависты обиделись, — ничего не сказать. Книгу Сулейменова встретили гробовым молчанием. Ее существование просто проигнорировалось.

Но с тех пор ни одного нового перевода "Слова", ни одной серьезной работы о нем больше не выходило.

Потому что писать о нем, не принимая во внимание правок Сулейменова, теперь невозможно.

А признать их нестерпимо обидно.

Стакан на столе стоит, а вилка лежит. Если мы воткнем вилку в столешницу, вилка будет стоять. То есть стоят вертикальные предметы, а лежат горизонтальные?

Добавляем на стол тарелку и сковороду. Они вроде как горизонтальные, но на столе стоят. Теперь положим тарелку в сковородку. Там она лежит, а ведь на столе стояла. Может быть, стоят предметы готовые к использованию?

Нет, вилка-то готова была, когда лежала.

Теперь на стол залезает кошка. Она может стоять, сидеть и лежать. Если в плане стояния и лежания она как-то лезет в логику "вертикальный-горизонтальный", то сидение это новое свойство. Сидит она на попе. Теперь на стол села птичка. Она на столе сидит, но сидит на ногах, а не на попе.

Хотя вроде бы должна стоять. Но стоять она не может вовсе. Однако если мы сделаем из бедной птички чучело, оно будет на столе стоять.

Может показаться, что сидение атрибут живого, но сапог на ноге тоже сидит, хотя он не живой и не имеет попы. Так что, поди ж пойми, что стоит, что лежит, а что сидит.

А мы еще удивляемся, что иностранцы считают наш язык сложным и сравнивают с китайским.

У меня недавно появился человек, который меня любит. Нет, мне не шесть и не девять. Но ощутила эти ощущения в первый раз. Меня особо никто не любил. Родители вечно были чем-то недовольны, хотели сдать в детдом много раз. Мама сказала, что она просто аборт сделать не успела. Одноклассники со мной не общались, даже больше, издевались. Первые шрамы на руках. В один вечер мне написал в интернете незнакомый парень. Начали общаться, сошлись интересами. Через пару часов общения договаривали друг за друга фразы. Сложилось впечатление, что это моя вторая половинка мозга. Некоторое время назад мне стало плохо. И морально, и физически. Я будто снова ощутила ту боль, что чувствовала всегда… И он приехал. Так быстро, как только смог. Я уже просто лежала на полу и плакала. Он отнес меня на диван, сделал мне чай. А потом лег рядом и обнял. И это были самые теплы объятия за всю мою жизнь. Мне сразу стало легче. Я так и уснула у него на плече, запутавшись в таких родных объятиях.

Эта история произошла со мной ещё в марте, но всё как-то руки не доходили написать.

А дело, в общем-то, было вот в чём. Пригласил я, значит, свою одноклассницу Настю (девушка — просто прелесть!) к себе домой на каникулах, просто несколько новых фильмов себе на комп записал. А так как мы с ней очень хорошие друзья, то было решено посмотреть их вместе. Ну так вот, мы обо всё договорились и вечером, за день до нашей встречи, я сижу и ужинаю. Мимо проходит мама, и у нас завязался такой диалог:

Я: завтра придёт гостья и нужно будет купить то-то, приготовить это.

Ма: А Настя спросила, буду ли я дома?

Я: нет.

Ма: Ух, какая отважная девица.

Я: да она знает, что я не буду приставать.

Ма: а чё ты, ДУРАК что-ли? не будет он приставать!

Я чуть не поперхнулся...

Своё мнение

Помню как перед сдачей объекта в эксплуатацию, в моей прорабской проходили совещания.

Устанавливались сроки, по каждому пункту назначались ответственные за исполнение.

Высшей мерой наказания тогда считалось "Положить партбилет на стол!".

Все разговоры велись между высшим руководством.

Начальник, или Главный инженер