но заметное меньшинство составляли честные идеалисты, искренне убежденные в правоте своего дела; некоторые из них (но немногие) выдвигались на низшие командные должности. А большинство составляли в общем-то нормальные мужики и бабы, просто возжелавшие за казенный счет повидать свет, иных (не американских) людей, а заодно подзаработать деньжат и, может быть, встряхнуться после каких-то личных неурядиц там, дома.

Так вот, среди таких невинных душою искателей приключений был и здоровенный техасец по имени Тим (изменено мною). Хороший, правильный мужик, из тех, с которыми, по-армейски говоря, и в разведку не страшно. Мне сразу понравилось, что по-английски (который у меня классический литературный британский Средней Англии) он разговаривает со мною без тени подобострастия или менторства, не ахая и не удивляясь, как это – русский говорит на Queen’s English.

Наша с Тимом взаимная симпатия тем более усилилась, когда мы узнали, что оба отбубнили свое по призыву на срочной службе в армии, и оба – сержанты запаса. Только Тим – отставной морпех, а я связист. К слову, об американской воинской дисциплине (по крайней мере, тех времен): Тим после этого, обращаясь ко мне, без каких-либо признаков угодничества и с полным соблюдением собственного достоинства, но придерживался элементарных правил субординации. Потому, что он – просто сержант, а я – старший сержант.

Но это все присказка, а сказка вот в чем: в разговорах о военной службе мы оба выяснили, что советском и американском военном сленге есть (было в тогдашнем?) два совершенно одинаковых по произношению слова. Причем Тим был просто поражен, когда узнал, что слова эти русские, а я поражен не меньше, узнав, что у них там эти слова употребляются точно в том же значении.

Слова эти – "салага" и "чмо". Впрочем, ничего загадочного: Корея, Вьетнам, не считая эпизодов помельче.

Мораль: культура сильнее военщины. Поскольку даже контактный бой и, возможно, пленение не исключают культурного обмена, хотя бы непроизвольного неформального.

использовать то или иное оборудование, спускаться на различную глубину и тому подобное. Я проходил в Эйлате курс deep diving, то есть глубоководного погружения, на самом деле не сильно глубоководного до 40 метров, хотя это максимум разрешенный для любителей. После того как я с инструктором спустился на эту глубину, инструктор взял пластиковую табличку и какой-то специальной тушью, которая позволяет писать под водой, написал ивритскими буквами, то что в русской транскрипции звучит примерно “блу хол тов”.

Я посмотрел на него потому, что ничего не понял он, посмотрел на меня поскольку не смог понять со мной всё в порядке, или я поймал азотное опьянение (есть такое состояние, вроде бы без похмелья, но на глубине опасно) После какого-то времени разглядывания друг друга, мы продолжили. Когда погружение закончилось и мы вышли на берег, я у него спросил что ты хотел написать? На что он ответил “blue hole” это на сленге дайверов глубоководное погружение, о"кей говорю, но это же английский, зачем его писать ивритским алфавитом?

— Мы же в Израиле

— Ладно, а почему ты “тов” (хорошее) написал с ошибкой (не та буква “т”)

— Так я же русский

"Вадактай" лежала на холодном операционном столе в столице СССР.

Для Ту-134, по тревоге поднятому той пятничной ночью в Литве, "расчистили" воздушный коридор до самой Москвы. Диспетчеры знали — в пустом салоне летит маленький пассажир. Первое звено "эстафеты добра", как написали литовские газеты, а вслед за ними и все остальные. Ножки, обложенные мороженой рыбой, летят на соседнем сиденье. В иллюминаторах — московский рассвет, на взлётном поле — с включённым двигателем столичная "скорая". А в приёмном покое детской больницы молодой хирург Датиашвили — вызвали прямо из дома, с постели — ждёт срочный рейс из Литвы. "Она — не она" — навстречу каждой машине с красным крестом.

— Начальство не давало добро: никто не делал ещё таких операций, — вспоминает Датиашвили.

— Пойдёт что не так — мне не жить. 12-й час с момента трагедии…

— Вынесли на носилках — крошечное тельце, сливающееся с простынёй. Кричу: ноги где? Ноги переморожены, на пол падает рыба…

Рамаз Датиашвили говорит:

— Оперировал на одном дыхании. Сшивал сосудик с сосудом, артерию с артерией, нервы, мышцы, сухожилия.

Через 4 часа после начала операции выдохлись его помощники, которых он еле нашёл в спящей Москве: медицинская сестра Лена Автонюк ("у неё экзамены, сессия") и сослуживец доктор Бранд ("он у вас сейчас человек известный"). Рамаз шил один: ещё сухожилие, ещё один нерв.

— Я как по натянутой проволоке шёл: стоит оглянуться — и упадёшь…

Через 9 часов, когда были наложены последние швы, маленькие пяточки в ладонях доктора потеплели… Пропасть была позади.

Я помню, как искренне переживала за Расу вся страна. Ножки Расе пришивали в Москве, доктор, делавший операцию, был грузином. Никому и в голову не приходило думать о национальностях.

к этому полезному навыку, уже на глубине 1, 5 м я исправно шёл ко дну с вероятностью приблизительно 146%.

Обладая спортивной плавучестью примерно на уровне чугунной сковороды с тефтелями в томатной подливке.

Вероятно, причиной стабильных успехов в плавании, помимо врождённых способностей, была моя конституция — я был худой как грабли.

Похоже, вода стремительно обтекала меня, просто не встречая сколь-либо значимого препятствия на своём пути.

Теперь даже мне сложно в это поверить, глядя на домашние напольные весы, показывающие мне 103 кг.

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _

Дядя Алик, Али Магометович Куджев, любимейший мой из родственников, добрый, сильный, мудрый и благородный человек, называл меня в моём детстве "профессор", за постоянное чтение книг, даже на улице, и "водохлёб".

Рассказывал друзьям:

"- Сидим вареники со сметаной едим, ханчик [мама] приготовила. Заходит Вова, говорю ему "Вовчик, садись вареники покушай". Не, говорит, не хочу, спасибо. Компот похлебал и пошшёл. "

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _

Лето, 80-е, солнце жарит так, что плывёт воздух. Мы с дядей Аликом на его служебной Волге (какое же счастье была эта машина для ребёнка; корабль же) приехали на дачу, на которой царапает ветвями крышу небольшого дома вишня-шпанка и растут кусты чёрной смородины, возле которых стабильно пасётся Вова. Как добросовестный и внимательный часовой возле оружейного склада.

Когда зной стал невыносим даже в доме, пошли на реку.

На гальке пляжа дядя Алик курит и думает о чём-то своём взрослом, глядя вглубь себя; я по-щенячьи радостно полощусь в "лягушатнике" около берега. Предусмотрительно не заходя на глубину, помня о своих успехах в плавании.

Хоп. Омут.

В одну секунду я в яме под водой, меня закручивает вниз.

Открывать глаза под водой я не умею, а если и открываю, то не вижу ни пса, толку. Третьей ноздрёй лишь понимаю, что мне пи[c]ец. Поверхность воды где-то над моей макушкой.

"Вот это нелепая смерть", — что-то подобное или близкое, наверное, проносится в моей гипоксирующей голове. Мне остро не хватает воздуха.

Набрать его в лёгкие про запас перед тем, как провалиться в яму на дне реки, я отчего-то позабыл.

После первого ударного шока (меня натурально шарахнуло по голове — в кровь за мгновение выделился адреналин) в ужасе и панике отталкиваюсь изо всех остающихся немногочисленных сил от дна реки к воздуху и жизни.

Всплываю, как поплавок, на полсекунды, глотаю воздух, и снова засасывает граблю-водохлёба в яму омута.

"Хлебать напоследок воду, получается", — так, наверное, можно было бы подумать, пошутив над собой, но в эти моменты мне было немного не до юмора, поскольку я был сильно занят.

"- Похоже, всё, Вов", - тоскливо говорю ору сам себе грустный я.

Жалкая же сейчас будет смерть у водохлёба-профессора; нахлебается воды водохлёб, и всё в нём остановится навсегда.

Не понимаю до сих пор, почему меня не сносило от омута течением; грабли с@ка стройные, но тяжёлые.

На третий раз "поплавка" за полсекунды над поверхностью бурлящей горной реки умудряюсь разглядеть расширившиеся, как маленькие кофейные блюдца, глаза дяди Алика и расшвыриваемую им в стороны гальку.

Вытащил, как кутёнка, на берег, молча пошли домой.

В дороге к даче от могильного холода омута и от пережитого ужаса близкой смерти стучали мои зубы и трясло меня; был бело-синий, как ощипанный печальный мёртвый кур в гастрономе, несмотря на жару.

Вытереться было нечем, не взяли на реку полотенце.

Попросить у ошарашенных немногочисленных людей на пляже я не догадался; было немного не до полотенца — я снова был сильно занят.

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _

Ни тогда, ни после не сказал мне ни слова дядя Алик.

Как будто бы и не было ничего.

Об этом событии знаем только он и я.

Теперь и вы.

Всё между нами; прошу не рассказывать никому.

Всем добра.

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _

Любимый дядя Алик, достойнейший из достойных, спасибо тебе огромное за всё.

Да воздаст Тебе Создатель за твоё добро, за твои неравнодушие, тепло, благородство, сострадание и снисходительность, за твой Свет и помощь людям и лично мне, за твою праведность, за твою доброту и эмпатию, достойный ты сын Магомета Хаджи Бекира, Паши Хан Гирей, Хаджи Бекира Комата, Комата (Кономата) Берзека, Берзека и всех наших предков, до времён Фарнаваза II, нашего соседа и сюзерена, и до него.

Я счастлив, что мне повезло быть твоим родственником.

Выше Тебя для меня — лишь Создатель.

С Днём Рождения и Юбилеем, святой человек, дядя Алик, да хранит тебя Бог.