Мы с сестрой одногодки. Когда родители развелись, обеих суд оставил с матерью. В десять лет у меня случилось первое озарение: развелись они из-за маминого склочного характера. Так вышло, что основные надежды матушка возлагала на сестру, всё ей, а я росла как бы сама по себе и ужасно ей завидовала — её мама любит. Поэтому я начала общаться с отцом, несмотря на запреты, а в пятнадцать переехала к нему, чем он был очень рад.

Тогда же пришло второе озарение: я очень похожа на отца, поэтому мама мне не уделяла столько внимания. Да и ненужно мне было такое "внимание". Как оказалось, отец хоть и суровый и на ласку скупой, но понимания было гораздо больше. Я смогла поступить на тот факультет, который выбрала сама, парней выбирала тоже сама, огребала от своего выбора самостоятельно, в то время как сестре мама уже выбрала и учёбу, и парня. В двадцать я уже начала сомневаться, что там есть чему завидовать.

Мама есть мама, я всё ещё мечтала, что она меня примет, но сомнений было всё больше.

В двадцать я так и осталась "пацанкой", работаю на фрилансе, живу со своей второй половиной. Уже не надеюсь на признание матери, только иногда бывает горько, и чем дальше, тем реже.

Сестра стала тихой забитой жертвой домашнего насилия, поскольку выбранный мамой муж оказался редкостной скотиной. Недавно сестру увезли на скорой, пыталась покончить с собой.

Когда узнала об этом, случилось третье озарение: я поняла, что все эти годы мама заботилась не о сестре, а о своих представлениях о том, как правильно. Сестра была просто средством для всего этого. По сути она своей жизнью не жила никогда и всё это время завидовала мне.

Вытащить её из этого адского круговорота не смогу, бросить мужа-мудака она боится — мама обидится. Но я-то знаю, что дело в страхе, а не в нежелании обидеть.

Благодарю папу и собственное благоразумие, что вовремя сбежала. А то была бы сейчас такой же бледной тенью самой себя.

Я знаю много красивых людей. И нет, красивыми их делает не аристократичная родинка над губой, или шикарные длинные ресницы. Красивыми их делают их эмоции. Искренняя улыбка счастья, дорожки слез радости, полное внимания задумчивое лицо на уроке. И когда я вижу их, хочется плакать. То ли от того, что я не могу запечатлеть глазами эти моменты, а фотоаппарат не передаст полной картины, то ли от того, что не могу поделиться этой красотой со всем миром, то ли от того, что мне не верят, когда я говорю во всеуслышанье человеку о его красоте, то ли от того, что не вижу в своём отражении этой красоты. Наверное, поэтому я так хочу рисовать. Ведь только в моём мозгу остаётся этот образ, этот момент. И одна надежда — на память и мастерство художника, когда он создаёт прекрасное. Я так хочу рисовать. Хочу делиться той самой красотой.

Когда я служил в армии, тут в Германии, у нас был один забавный случай. В комнатке у нас мы "жили" вчетвером. Две двухярусные, железные, довольно узкие кровати. Одна из них сразу слева от входной двери, где-то в полуметре. На верхнем ярусе всегда спал один парнишка, никогда не выделялся, был спокойный такой. Ну и решил один чувак из роты как-то раз пошутить над ним.

Дело было вечером. Парнишка тот после отбоя завалился к себе на верний ярус и спит спокойно. Далее всё как по нотам, как спланировали.

Раздаётся стук в дверь. Один из нас подходит к двери, открывает, получает удар в ногой в живот и отлетает чуть ли не на два метра назад. Пашнишка на верхнем ярусе открывает глаза и видит, что в дверях стоит чел в русском камуфляже спецназа, с маской на голове, в руках калаш с глушаком. Два сухих щелчка и мы с сослуживцем падаем со стульев. А вот дальше всё пошло не по плану. Вместо того, чтобы сжаться от страха, тот парнишка хватается одной рукой и ногами за раму кровати, а другой резко отталкивается от стены опрокидывая кровать на "спецназовца". Итог — неделя госпиталя и три треснувших ребра. Больше мы над ним не шутили...

Ходили мы с другом когда-то из школы на стадион побегать, на турнике повыделываться. А путь лежал мимо пивнушки. В 80-е цены были доступными и ассортимент по инициативе работников был как в аптеке — на все стадии и последствия болезни: от рассола до водочки. Народ начал прибывать как всегда, но маленький фрагмент нарушил обыденность.

Откуда-то появляется необычная троица, вернее сказать, их было 2.5. Двое несли третьего, у которого ноги подтягивались, но толкать отказывались, голова болталась как у тряпичной куклы.

Притащились, набрали пива, соленых баранок и поллитра. "Уставший" был прислонен к стене и началась процедура исцеления: Сам не мог и друзья вливали пиво в ротовое отверстие, не слишком заботясь о попадании.

От чего клиент храпел, кашлял и фонтанировал попавшей не в то горло жидкостью не хуже кита при выдохе.

Ну мы пошли дальше и, попрыгав, побегав, возвращаемся той же дорогой. Ситуация у павильона кардинально изменилась как под Сталинградом: Наш подопечный стоит бодренький и травит анекдоты еле живому одному своему спасителю, второй сидит на парапете и мычит.

Вот так! А ведь они его реанимировали и теперь он их должен нести.

Профессорствую в одном престижном, но нашем университете. Вчера одна дама, доцент, возмущается: студенты, такие-сякие, понимаешь, сперли у нее тесты.

А я сижу, вспоминаю свои студенческие годы и думаю: сама ты такая-сякая, прятать нужно было лучше, а не ушами хлопать. А студенты обыкновенные. Мы сами такими были.

Сперли мы, однако, на 4-м курсе билеты по научному коммунизму у Бабурина (ау всем, кому что-то говорит эта фамилия). И заготовили "бомбы".

И вот захожу я в аудиторию, громким голосом говорю "Билет номер семнадцать". Подхожу к парте, а там "бомба" с ответом на билет № 17 уже лежит. А диспетчером, раскладывающим "бомбы", был пользующийся непререкаемым авторитетом у лектора, ленинский стипендиат, член КПСС Толик, в дальнейшем Анатолий Батькович, декан и прочее.

И был у нас Валек, парниша ну, очень умный, в последующем тоже аспирант и кандидат наук.

И ему "бомба" не понравилась. Знаток научного коммунизма Валек посчитал, что она плохо написана. И стал переписывать. И поймал его на этом Бабурин. И стал его отчитывать: "Вся группа честно сдает экзамен, лишь вы один, негодяй и разгильдяй, списываете! "

Все, сидящие в аудитории тихо сползали под парты, давясь от смеха.