девушка в белом обтягивающим платье, на каблуках, с такой шикарной фигурой, с такой классной выпирающей попой, просто "муа!". Встаёт рядом со мной и хватается за поручень. Народ всё заходит, автобус щас по швам разлетится, и масса людей прижимает её ко мне. Спиной ко мне, всё ближе и ближе. И вот она уткнулась в меня, крепко причём. Едем. Я всеми своими силами отгонял всякие похотливые мысли от себя, но её запах, запах волос и эта опасная близость сделали своё дело. Буквально секунда и: "Привет, какие дела? Шо за обстановочка тут?" Опускаю глаза вниз и вижу, что мой стояк упирается прямо в самое начало её изумительной попы. Идеальная поза для ceкса, скажу я вам, тютелька в тютельку. Тем более она на каблуках. Напомню, что плотность населения в этом автобусе колоссальное, любая кочка или поворот заставляют ощутить на себе всю тяжесть этой живой массы. А я уже не могу.. прокрутил у себя в голове и представил столько разной мерзости, что можно было бы обблеваться. Но нет, стояк не отпускает, наоборот пульсирует, каменеет и растёт, [м]лять халк, ей богу. Знаю, что она всё прекрасно чувствует и понимает, и если бы была возможность, давно бы уже убежала. Я вспотел. Из-за жары, из-за напряжения, из-за стыда. Начало доходить до того, что любые колебания транспорта, которые вызывали плотное трение моего члена об её орех, казались мне последними!!! Я уже готов был спустить себе в штаны! У меня уже член ломить начал!! Я готов был, с@ка, кончить! Вы представляете вообще это? Тишина, только звук двигателя, народ друг на друге, и тут мой перекошенный ебл@т, судороги и мой визг... Если бы действительно такое случилось, то я бы точно визжал, как маленькая овечка... Это был настоящий ад. Самая долгая долгая дорога. Когда люди начали выдавливаться из автобуса, и девушка вместе с ними, я отвернулся и чуть не заплакал от того, как я был счастлив, что мучения закончились. Но и всю дорогу от остановки я прикрывался сумкой, и не смог пройти мимо туалета. Нужно было срочно угомониться... Не знаю я, что это было и чем она так пахла, но у меня низ живота ещё весь день ломил. Жесть. От позора спасли какие-то мгновения. На недотрах не жалуюсь, всё норм. Это мэджик, господа. Никому не пожелаю испытать такое В ОЧЕНЬ НЕУДОБНОЕ ВРЕМЯ!

ему гибкость.

2. Один из самых высокооплачиваемых пианистов мира Владимир Горовиц был крайне мнителен в еде. На гастролях он заставлял поваров готовить ему исключительно серую камбалу или курицу. Считал, что любая другая пища может вызвать расстройство желудка и этим сорвать концерт. Если в городе не было нужной рыбы, её доставляли самолетом специально для маэстро.

3. Главный гедонист — безусловно, Артур Рубинштейн. В отличие от многих затворников, он обожал жизнь во всех её проявлениях. Он владел восемью языками, был великолепным рассказчиком и утверждал, что секрет его долголетия — в хороших сигарах и шампанском.

"Я выпил столько вина, что на нем мог бы проплыть целый корабль", и при этом играл сложнейшие программы даже после 80-ти лет.

4. Артуро Бенедетти Микеланджели был профессиональным автогонщиком и обожал копаться в двигателях своих Ferrari. Свой рояль он воспринимал как гоночный болид: мог отменить концерт за 10 минут до начала, если чувствовал, что влажность воздуха изменилась на пару процентов и механика инструмента работает "не так".

5. Несмотря на статус живой легенды, Марта Аргерих всю жизнь страдает от чудовищного страха сцены. Существует множество историй о том, как за 5 минут до начала концерта она сидела в гримерке и заявляла, мол: "Я не пойду, я не умею играть, я всё забыла!". Друзьям и организаторам часто приходилось буквально уговаривать или мягко выталкивать её на сцену, где она тут же выдавала гениальное исполнение.

6. Святослав Рихтер ненавидел классические пафосные концерты. В последние десятилетия жизни он требовал, чтобы в зале полностью выключали свет, оставляя лишь одну тусклую лампу на пюпитре. Он считал, что зрители должны слушать музыку, а не рассматривать лицо или его движения рук.

7. Кристиан Цимерман возит с собой не просто рояль, а собственную съемную механику (клавиатуру), которую он сам же и сконструировал. Он настолько хорошо разбирается в устройстве Steinway, что может разобрать и собрать его до винтика. После случая в США, где его рояль уничтожили на таможне, он стал еще более подозрительным: его инструмент на сцене часто запирают на специальный металлический замок-зажим, чтобы никто, кроме него, не коснулся клавиш до начала игры.

8. Мицуко Утида известна своей невероятной избирательностью и почти монашеским образом жизни. Она может годами учить одно произведение, прежде чем решится вынести его на публику. Её главная странность — одержимость перчатками. Она носит их почти постоянно, чтобы сохранять тепло и чувствительность пальцев, и может отменить репетицию, если температура в зале ниже идеальной. На сцене она выглядит как хрупкое видение, но за этим стоит железная дисциплина и отказ от "суеты" музыкального бизнеса, построенного на постоянном мелькании на экранах и в соцсетях.

9. Ван Клиберн был классической "совой". Во время конкурса Чайковского в Москве он занимался исключительно в ночную смену, когда консерватория пустела. Рихтер говорил, что у 193-сантиметрового Клиберна была "психология 14-летнего мальчика", ведь он был невероятно искренним, доверчивым и до конца жизни возил с собой в гастроли горсть родной техасской земли в небольшом мешочке, считая, что это дает ему силы на чужбине.

10. Викингур Олафссон превращает каждый концерт в интеллектуальный перформанс. Он страдает синестезией (видит музыку в цветах) и совсем недавно стал активно продвигать проекты, где свет в зале меняется в зависимости от гармоний. Его фишка — в невероятном красноречии: он может 15 минут рассказывать залу о том, почему он выбрал именно этот рояль из десяти ему предложенных, детально описывая как старого друга.

хватит пересказать, уж поверьте на слово.

Свои, чужие, услышанные, пережитые — много их, ох как много!

Далеко не все предназначены для людей вне медицинской профессии — я принципиально избегаю негатива и горя, предпочитая свои интерпретации историй, случившихся с моим личным участием.

Эта история, однако, исключение.

Нет-нет, она вполне оптимистическая — но она не моя, моим будет лишь изложение её.

Так случилось, что у меня гостит мой старинный приятель, Джинн.

Такое прозвище я присвоил ему недавно, после того, как впервые поработал с ним в операционной, где он давал уроки мастерства моим местным гинекологам.

Он специализируется в реконструктивной гинекологии и женской урологии, крайне сложной и затребованной части гинекологии.

Этим занимаются очень немногие гинекологи, элита высшей лиги специальности.

Признаюсь, не без трепета ожидал я дебюта нашей совместной работы…

Аккредитации, былые лавры, верительные грамоты— всё это было, в достатке.

Да даже простой факт, что советский врач пробился в тренировочные программы элитных университетов — да ещё в начале 90х — сам по себе был достаточно выдающимся!

Однако… гамбургский счёт никто не отменял, я работал с тысячами хирургов — блестящих было ох как немного!

Зря беспокоился.

Первые 30 секунд операции( мне, заматеревшему в операционных старому хрычу, больше не надо)— и я всё понял — хорош, дьявольски хорош!

Быстрый, точный, к тканям относится нежно, не травмируя, бескровный, хорошо видит поле, исключительное внимание к мелочам( мелочи в медицине играют громадное значение).

И навыки — которыми владеют очень немногие, а применяю и вовсе горстка гинекологов.

Пример?

Извольте — его позвали помочь к бесконечно кровящей пациентке, две операции, массивные переливания крови и компонентов, моим седым волосам седеть более нечего, я, стиснув зубы, всё это время удерживал её на плаву, явственно ощущая приближения точки невозврата — когда дважды перелитые объемы уже чужой крови перестанут сворачиваться и начнётся каскадный процесс превращения крови в розовую водичку…

Он быстро приехал, помылся и, вместо того, чтобы тщетно ввязываться в бои местного значения против множества мелких кровоточащих сосудов — смело рванул в тёмные нехоженые аллеи крупных снабжающих сосудов!

Минуты через две он наложил пару лигатур — и закрылись хляби, потоп иссох — как и не было его вовсе, я быстро стабилизировал пациентку, перевёл в реанимацию.

Ушла домой через три дня.

Так он стал Джинном, для меня.

Кстати, в быту он оказался не менее эффективным — высокого уровня поваром, умеющим и любящим готовить всевозможные изысканные блюда.

Прибавьте к этому наши запасы вина — обеды приобрели характер Лукулловых пиров, с налётом Декамерона.

Закончив обед, два врача с общим стажем лет эдак за 80 травили байки, бесконечные медицинские байки…

Вот вам одна из них.

Лет эдак 15 назад к Джинну на приём пришла семейная пара.

Пришла отчаявшись — десятки консультаций различных специалистов результатов не принесли… ожидаемо, проблема была достаточно уникальной.

Проблеме было уже четыре года — не было детей.

Причина было простая и одновременно — архисложная.

Безумно любящие друг друга люди, здоровые, даже, я б сказал, — чересчур здоровые, вели вынужденный целомудренный образ жизни.

И не от хорошей жизни — муж и жена катастрофически не состыковывались, анатомически.

Творец, совместно с эволюцией, дал нам великое множество решений этой проблемы — но в их случае он сделал исключение, создав проблему неразрешимую.

Дело в том, что Творец наградил( или наказал?)мужа необычайного размера детородным членом.

Хотя… детородным-то он и не был, да и быть не мог, судя по описанию.

Джинн, описывая его, упомянул и бейсбольную биту и шанцевый инструмент и молот-рыбу и голову Обожаемого Председателя Ким Чен Ына…

Монстр, если откровенно.

Вы можете возразить — искусственное осеменение или искусственное внематочное оплодотворения — чем не решение бездетности?

Пара, однако, настаивала на естественном зарождении новой жизни вместе с налаживанием нормальной половой жизни.

Джинн взялся помочь.

Мужа отправили на фабрику изготовления игрушек для взрослых, где была отлита форма и воссоздан близнец монстра. Форма была немедленно уничтожена под бдительным оком супругов, ясное дело.

Далее подключились психологи — дать заключение о приемлемости для жены факта достаточно сложной и травматичной операции, раз.

Два — убедиться в её понимании, что эта операция — улица с односторонним движением, решившись на операцию она до конца своей жизни останется моногамной, реконструкция влагалища делает её подходящей женой уникального мужа, горячо любимого ею молотобойца…

Подписали все бумаги.

Долгая операция, где стерильный макет, близнец головы Ына, служил за образец, под который кроили его будущую норку для монстра.

А спустя год с небольшим — к Джинну пришла влюблённая пара, с беби в коляске.

И, в кои-то веки — абсолютно безоблачный хэппи-энд…

Но! Не успел я расчувствоваться — как раздался звонок из госпиталя, Шехерезада прервала дозволенные речи и отправилась за новыми историями — к себе в операционную, куда ж ещё…