В нашем подъезде прямо над нами жил Вовка. Его семья считалась неблагополучной; родители пили, а когда денег на выпивку не хватало, отец вымещал зло на жене и сыне. Вовка часто приходил в школу с синяками.

— Алеш, меня тревожит твоё общение с этим мальчиком — мама кивнула на потолок.

— Да, уж... — вздохнул отец — что из него выйдет с такими-то родителями...

— А помочь мы ему можем, а, мам? — спросил я.

— Макаренко ты мой доморощенный — мама обняла меня за плечи — чем же мы ему поможем...

...

На десятилетие родители подарили мне шахматы. В складном деревянном коробе лежали изящные фигурки покрытые лаком. Отец показал как они ходят, разъяснил суть игры и вручил книгу с этюдами Ботвинника.

Чаще всего я разбирал упражнения во дворе на скамейке.

— Что это за игра у тебя такая, меня научить можешь? — я обернулся, за моей спиной стоял Вовка.

Я рассказал ему все, что знал про шахматы, а потом мы играли с ним до позднего вечера.

Утром он снова ждал меня на скамейке; его лицо и руки были в синяках и ссадинах.

Все лето мы с Вовкой сражались на равных.

— А у меня сегодня день рождения — сказал Вовка - только мне никогда ничего не дарят. Сегодня они опять напьются — он вздохнул и кивнул в сторону своих окон — и папка снова начнёт драться.

— Это тебе — я протянул Вовке книгу с шахматными этюдами — с ними можно играть без доски — в голове, и я поздравляю тебя с днём рождения.

От неожиданности Вовка взмахнул рукой и сбил с переносья простенькие пластмассовые очки со сломанной, но аккуратно замотанной синей изоляционной лентой дужкой, шмыгнул носом, пугливо оглянулся на свои окна и его влажные глаза с длинными густыми ресницами наполнились слезами. Он всхлипнул, словно собирался заплакать, наклонился, поднял с травы очки, потер стекла кончиком рубахи и дрожащей рукой водрузил их на нос, а потом со смущенной улыбкой на лице прошептал: "елки зеленые... ", и спрятал книгу за пазуху.

Потом он еще долго сидел на скамейке и с тоской смотрел на голые окна своей квартиры, ожидая, когда в них погаснет лампочка, словно голова змеи, свисающая с потолка на длинном тонком проводе.

Утром у нашего подъезда стояли машины: скорая и милицейская, а строгая тетка в темном костюме — мама назвала ее соцработником — куда-то вела испуганного Вовку за руку; за плечами у него был тощий рюкзак, а другой рукой он прижимал к груди книгу.

Папа сказал, что Вовкины родители отравились паленой водкой.

...

Я заканчивал школу, имел разряд по шахматам, и участвовал в городских шахматных турнирах. На одном из соревнований я с интересом наблюдал за сеансом одновременной игры.

Долговязый парень в очках ходил вдоль столов с шахматными досками и быстро передвигал фигуры. Около одного из них он ненадолго задумался, аккуратно, за обе дужки снял очки с круглыми стёклами, прищурил близорукие глаза с пушистыми, как у барышни ресницами, потёр рукой переносье, потом улыбнулся и, сказав — "Вот же елки зеленые" — положил фигуру короля на бок, поблагодарил соперника за игру, пожал ему руку и перешел к соседнему столику.

В нем я узнал Вовку.

Мы обнялись и он рассказал мне о своей жизни.

— Знаешь, в тот день, когда я увидел тебя с шахматами, родители собирались "на дело" — винный ларек грабить, а я должен был стоять на стрёме, но заигрался и опоздал.

Отец тогда избил меня сильно. Я его до сих пор ненавижу.

Меня в детдом тогда определили; там все называли меня Маугли — старшие били часто, но я только рычал и кусался, а затем разговаривать перестал. Меня психиатру показывали, лечить пытались, потом рукой махнули да и забыли. А я говорить ни с кем не хотел, мне так проще жить было, да и какой спрос с немого.

В моей голове тогда поселились шахматы. На воображаемой доске я выстраивал деревянные фигуры и они оживали! Офицеры размахивали шпагами, пешки мечтали стать королевами. Я же был королём и от всех ждал защиты, ведь сам я мог только шаг вперед — назад, или в сторону сделать, а в случае опасности за ладью прятался. В реальной жизни у меня и этого не было. Знаешь, Лёш, я когда я с фигурами мысленно разговаривал, то о своих несчастьях забывал; только шахматы и помогли мне выжить.

Ещё у меня враг был — Серега — из старшеклассников.

Я даже в столовке алюминиевую ложку стащил и заточку из неё сделал, думал как он ко мне подойдёт, в живот пырну.

Как-то я у завхоза шахматную доску увидел — простенькую — из сложенного пополам толстого картона и пластмассовые фигурки в серой коробке с оторванными углами; завхоз сказал, что на такой сам Ботвинник играть начинал и отдал ее мне.

Я расставил этюд и заигрался да так, что про все на свете забыл, и не сразу заметил, как ко мне Серега приблизился. Я заточку в кармане нащупал, дышать перестал, приготовился, а он вдруг спрашивает:

— Как фигуры двигаются, рассказать можешь?

Я ему жестами игру объяснять начал, а он злится, и в толк не возьмёт никак.

— Дурак ты — говорит — полоумный, нормальному человеку разъяснить понятно не можешь, и игра у тебя дурацкая, для таких идиотов, как ты.

Разозлил он меня тогда, и за шахматы обидно стало; я кулаки сжал, насупился, пятнами красными пошел, да как закричу на него:

— Вот же ты, баран тупой, чего же тут непонятного, у тебя просто мозгов нет ни капельки.

С минуту Серега стоял в изумлении, а по мне пот от страха течёт, дрожу весь, а он вдруг как захохочет:

— Я психа ненормального от немоты вылечил, да ещё и разговаривать научил!

Потом он меня опекать стал, — улыбнулся Вовка, — но в шахматы играть так и не научился.

— Знаешь, Лёш, — Вовка замолчал, снял очки, подышал на стекла, протер их носовым платком и, сощурив близорукие глаза сказал — я когда сопернику проигрывал, тебя всегда вспоминал… как ты руку мне пожимал и как за игру благодарил; многому я тогда у тебя научился... вот же елки зеленые...

Автор: Светлана Сурикова

Воскресенье 15 июня выдалось в Москве хмурым. С утра прошел дождь, синоптики обещали его возобновление к часу, потом к двум, трем, в общем Яндекс знает путь каждой тучи, кроме сущих мелочей — когда она прольется, и прольется ли вообще.

Взгляд в окно тоже не обещал ничего хорошего — казалось, вот-вот ливанет. Небо сплошь заложено,

Не ручаюсь за точность переданых подробностей, но все же...

Как в нормальных городах аэропорт обычно находятся за городом. И как обычно туда ходит какой-нибудь общественный транспорт. У нас во времена этой истории ходили автобусы ЛИАЗ, которые народ любовно называл "скотовозами". Это предистория...

Так вот, поздний вечер (где-то

Задал Искусственному Интеллекту такой вопрос:

"Химия правая рука физики, математика глаз её" (М. В. Ломоносов). А где у физики остальные части тела?

Вот что ответил мне ИИ:

"Вы задали интересный и творческий вопрос, продолжающий образное сравнение Ломоносова. Давайте немного пофантазируем в том же ключе и представим,

ШТАНЫ РАДОСТИ

До пандемии я много летал, и это оказалось серьезной угрозой моему здоровью — я пал жертвой массового помешательства. Когда аэробус набит сотнями упитанных людей, с огромным аппетитом поглощающих разносимый стюардессами фастфуд под вкусные ароматы, невольно слюна начинает течь и досада великая наступает, что вот к передним рядам хавчик уже довезли, а мне еще нет. Изнемогал в нетерпении.

Шведские столы в отелях усугубили — как всего не перепробовать на халяву. В общем, я порядочно разожрался. Локауты с удаленкой, соблазнительный зев холодильника довершили мое превращение в весьма представительную тушу.

Пара лет последующих приключений не имеют отношения к этой истории, в комментах может доскажу. А сейчас про штаны. Те, двухлетней давности, я давно уже не надеваю на люди, чтобы их не смешить, но берегу как реликвию. Езжу в них купаться на пруды и озера на рассветах. Когда надеваю, особенно забавно оттянуть пояс вперед — туда бы легко вместился глобус. Без ремня они бы с меня спали сразу. А для купания хороши — из них легко быстро выпрыгивать и запрыгивать обратно. Каждый день дарят мне радость, что с пузом расстался. Но и служат грозным напоминанием, что со мной будет, если я снова продолжу считать себя совой, а не жаворонком, и по утрам отсыпаться, вместо того чтобы кататься и купаться. Прекрасный воспитательный эффект, всем рекомендую.