Когда Люся сделала ремонт в своей крохотной полуторке и переставила мебель, выяснилось, что стена в комнате как-то пустовата.

Что-то просто просилось быть повешенным на эту стену. И Люся поняла, что именно и где это найти.

По выходным художники оккупировали сквер. Реализмом там и не пахло. На пьяной улице танцевали пьяные развеселые дома, странная многоногая лошадь скакала по фиолетовому полю, и на фоне занавески цвета запекшейся крови сидела еще более странная женщина — одновременно и в фас, и в профиль. И сами художники были под стать своим произведениям.

Не сразу Люся нашла то, что надо. На картинах у солидного дядьки в берете красивые девушки вбегали в набегающие волны, выглядывали из-за белоствольных берез, лежали, жарко раскинувшись в разнотравье, глядя на зрителя со скромным лукавством. Правда, смущало то, что девушки были голыми, а та, что вся в лютиках и васильках, напоминала хрестоматийные строки: “под насыпью, во рву некошеном, лежит и смотрит, как живая”.

— А вы пишете портреты? — спросила Люся.

— На счет раз, — ответил художник.

— А сколько это будет стоить?

Художник ответил. Люся про себя ахнула, но не отступила:

— А с котиком на руках можно?

— Хоть с крокодилом, но за котика придется доплатить.

И хоть у художника и было заказов по горло, но как раз сейчас он оказался немного свободен, так что начнет портретирование уже сегодня вечером.

Художник пришел, как договаривались, но не с кистями, красками и мольбертом, а с дешевой “мыльницей”.

— Сейчас так все делают. Вот Никас Сафронов — страшные тысячи за портрет берет, а тоже по фотографиям, — объяснил художник.

— Ну, давайте пожелания.

— Знаете, — сказала Люся, смущаясь, — я бы хотела быть на портрете помоложе. Немножко. Чуть покрасивее. В голубом платье — любимый цвет. Потом, вот волосы, у меня, видите ли, аллергия на любую краску, а всегда хотелось быть с такой рыжинкой. Ну, вы понимаете?

— Чего ж тут не понять, — сказал художник.

— Все так хотят, чтоб с рыжинкой. Идите, переодевайтесь. И кота берите.

Люся замялась:

— Платье я не купила. Такие цены. Что платье — сносишь, и как не было. А портрет на всю жизнь. Вы уж как-нибудь сами платье, пожалуйста. А котик у меня такой, знаете, своеобразный. Пушок! Пушок!

Художник только крякнул, увидев Пушка, подобранного в младенчестве и за два года превратившегося из трогательного, жалобно мяукающего комочка в наглую, бесчувственную и прожорливую скотину (и безо всяких там глупостей, типа уютных мурлыканий на коленях у хозяйки), причем все эти качества явственно читались на его шкодливой морде. Но Люся его нежно любила.

— Котика тоже подправим, — решительно сказал художник.

Нафотографировал Люсю и кота и ушел с авансом.

Но не исчез, не обманул, через неделю принес портрет.

Тетки из Люсиной бухгалтерии, пришедшие посмотреть и ремонт, и портрет, проглотили свои раздвоенные языки.

С портрета со скромным лукавством глядела сидевшая в кресле молодая красивая женщина, с рыжеватыми волосами, в открытом голубом платье, немножко похожая на Люсю, а на руках у нее был огромный рыжий кот чрезвычайно умильного вида.

Но было на портрете кое-что еще, отчего заткнулась даже главная кобра Кира Семеновна. Рядом с креслом на картине был придуман дверной проем в прихожую, и художник даже нарисовал в этой прихожей вешалку, на которой висели мужской плащ, мужская куртка и черная мужская шляпа.

Все-таки это был очень хороший художник...

В первой половине 90-х цены росли не по дням, а по часам. Поэтому случалось так, что один и тот же товар даже в соседних магазинах отличался по цене в несколько раз. В зависимости от того, когда была привезена партия — до повышения цены или после.

Студенты, были мы на практике в Каневе. Один сосед в нашей комнате пил с другой компанией. Приходит он как-то с полной сумкой и прячет шкаф. Мы, конечно:

— Колись!

Оказывается, их компания набрела на одинокий магазинчик неподалеку от Тарасовой горы и взяла там чрезвычайно дешевого вина (цену не помню, но ооочень дешево). И взяли, естественно, не меньше ящика. А в секрете держат, поскольку на практике больше сотни студентов, плюс преподаватели. Скажи — сразу разберут!

Хватаем с Максом сумки и валим к магазину. Заходим, видим на витрине предмет исканий, говорим продавщице:

— Нам — этого.

Не помню сколько, но тоже где-то около ящика.

Не знаю, что у нее было со зрительной памятью, но видно, что она приняла нас за тех же, что брали это вино час назад. Челюсть у нее отвисает, и она тупо так:

— А что, уже все выпили?

А я вот считаю, что красный цвет успокаивает. А иначе как объяснить, что водилы, первыми стоящие у светофора, не сразу рвут на зеленый? Да потому что насмотрелись на красный, и расслабились!

Кстати, о цвете. Наблюдал я как-то семейный ремонт. Муж (типичный холерик) решил сам покрасить стены, а жена (соответственно, флегматик) принимала результат.

Муж энергичен. Он быстро мчит в магазин, быстро выбирает красивейшую краску (пронзительно-алую), быстро готовит поверхность, и мастерски покрывает одну стену. Он вообще во всем очень быстр. Не успеешь зажмуриться — уже все сделано (если верить жене). Та же, проходя мимоходом, замечает: "О, какой колор!". И уходит. Всё! Ни одного негатива. Но муж почему-то начинает сыпать искрами, бросает кисти, и мухой летит в магазин за новой краской. В этот раз — оранжевой. И еще синюю, для плинтусов. "О, этот цвет еще лучше! Ты просто молодец! " — так же мимоходом реагирует жена.

Примерно через четыре перекрашивания, когда комната обретает очень светлый, теплый и нейтральный оттенки, женщина, наконец, перестает уходить, внимательно осматривает результат и так же спокойно спрашивает, куда он теперь собирается повесить картины? Повеселевший муж обдумывает вопрос, и неторопливо отвечает. Ну правильно, он же ведь в доме хозяин...

Вслед истории про "вздутие живота вследствие беременности". Была и в моей жизни мед. справка, оставившая неизгладимые впечатления у коллег и несмываемый позор в моей биографии.

Итак, однажды меня укусил пес. Громадный, дурной и невоспитанный кавказец друзей, впрочем, виновата была я сама — в состоянии приличного

НЕОЖИДАННОЕ ЗНАКОМСТВО

В середине 50-х годов в труппе Белорусского национального театра им. Купалы играла актриса Лидия Ржецкая. Она единственная из всей республики имела звание народной артистки СССР. А её дочь была замужем за довольно известным польским композитором, приехавшим перед войной из Варшавы, по национальности евреем, по фамилии Вагнер. В качестве зятя знаменитой актрисы он был прикреплён к больнице для местного начальства, так называемой "минской кремлёвке".

Как-то пришлось композитору лежать в этой больнице. Палата была двухместная, и соседом его был типичный советский начальник средней руки. Этот начальник не без удивления смотрел на музыканта, ибо тот своей внешностью и манерами выделялся на фоне прочих больных, принадлежащих к минской номенклатуре.

И вот сосед спросил Вагнера:

— Ты кто по профессии?

— Композитор.

— А фамилия у тебя какая?

— Вагнер, — ответил Генрих Матусович.

Это не произвело на соседа никакого впечатления. Но тут, как нарочно, из репродуктора послышался голос диктора, который анонсировал:

— Композитор Вагнер. Увертюра из оперы "Тангейзер"...

И сейчас же грянули мощные аккорды...

Тут сосед повернулся к музыканту и с неподдельным восхищением сказал:

— Ну ты даёшь!..