Разговор этот произошел лет пятнадцать назад. И вот сейчас я его вспомнила.

Однажды меня занесло корректором в маленькую редакцию. Совсем маленькую – офис занимал обычную квартиру в старом доме на Фонтанке. Ну и коллектив, соответственно, был оптимизирован экономным владельцем издания до предела – в нашем теремочке трудились плечом к плечу редактор, художница Ника, верстальщица и рекламщица — обе Верки, большая и малая. Необходимость такого элемента газетной деятельности, как журналист, не помещалась в начальственной голове. Зачем он нужен, если столько разных текстов произрастает на тучной ниве интернета, и всего-то делов – собрать их заботливыми руками редактора. Чтобы не нарваться на месть раскрученных саблезубых авторов, контент умыкался у тихих провинциальных графоманов и в покрытых розовыми девичьими прыщиками лирушечках. В общем, журналиста не было. Зато в отдельном кабинете красило ногти умопомрачительной красоты и глупости созданье, гордо называвшее себя офис-менеджером. Вначале премудрое начальство пыталось обойтись и без корректора, но нудные рекламодатели такой подход признали порочным. Пришлось уступить капиталу.

В первые дни, еще не разобравшись в особенностях редакционной политики, я сильно недоумевала, читая поступавшие от редактора, пожилой простодушной Тамары Николаевны, тексты. Кроме того, чувствовалось что-то странное в отношении ко мне сотрудников. Трудноуловимое – не то настороженность, не то опаска. Точнее сотрудниц – это был типичный женский монастырь. Единственный самец, большой раскидистый фикус Вася, ютился на подоконнике, грустно прижав ладошки-листья к стеклу. Окно, естественно, выходило во двор-колодец привычно угрюмого вида.

Через пару недель, когда все как-то потихоньку вошло в рабочую колею и в перерывах мы дружно гоняли на кухне чаи, я улучила подходящую минуту и спросила – что это было? Девицы переглянулись и засмеялись.

Как выяснилось из их рассказа, я была здесь уже не первым корректором. Причем два предыдущих успели произвести неизгладимое впечатление. Оба, точнее обе, были, как деликатно выразилась Верка большая, херакнутые. Первая посвящала все свободное время обличению козней нечистой силы, и легкомысленные молодые сотрудницы довольно скоро почувствовали себя неуютно. Вторая же отличалась редкой чистоплотностью. Мыла она все. Когда она вымыла под краном купленное в киоске мороженое, девицы решили, что вечный поиск ошибок пагубно влияет на душевное здоровье корректоров.

Но я мыла только руки и фрукты, с нечистой силой же и так всегда на короткой ноге, поскольку постоянно чертыхаюсь, — в общем, все облегченно выдохнули.

Мы очень мило сработались. Народ все был жизнерадостный и не вредный, общие темы – мужики и дети – всегда были под рукой, так что поводов для конфликтов не находилось. Единственное неудобство возникало, когда девицы вспоминали про телевизор. Стоило нам собраться на кухне в обеденный перерыв или на чай-кофе, как они тянулись за пультом. Я не протестовала. Просто стала выходить на обед минут на пятнадцать пораньше. Пила кофе и читала какую-нибудь книжку. Потом вваливались буйные Верки, плюхались на стулья, начинался шум-гам-телевизор. Я мирно брала книжку, чашку и отчаливала в тихую гавань, обратно на рабочее место.

Мои исчезновения не остались незамеченными.

В один прекрасный день, когда я встала и развернулась к выходу, сотрудницы подступили с вопросом – какого хрена.

— Девчонки! Просто я не люблю телевизор, вот и все, — объяснила я.

— Как это? — не поняла Верка большая.

— А… а для фона? – растерянно спросила Верка маленькая.

— А зачем? Вот зачем тебе телевизор "для фона"? Как это – "для фона"? – полюбопытствовала, в свою очередь, я. Тем более что меня действительно давно интересует этот странный феномен.

Верстальщица вдруг возмутилась.

— Потому что я не люблю тишину! Мне в ней неуютно.

— А мне наоборот, — проникновенно пыталась втолковать я. – Хочу слышать свои мысли. Вот тебе – разве этот галдеж не мешает их слушать?

Наступила тягостная пауза.

— Но я вовсе не хочу слышать свои мысли!

— Нет, ну как же все-таки без него? – вступила Тамара Николаевна. – А дома?

— И дома так же.

Девицы сопели. Телевизор орал. Я переминалась с ноги на ногу.

— Ужас… Бедные твои родственники… — наконец протянула Верка большая.

— Да ты тиран! Даже тираннозавр!.. Нет, я все-таки не понимаю. Почему?!

И я сделала ужасную глупость. Пустилась в объяснения.

— Ну смотри. Вот он включается — это как если бы вдруг ко мне домой ввалились незнакомые гнусные рожи – о, во-во, вроде этих — и начали завывать, обсуждая новые приключения певицы Валерии или балерины Волочковой. Или Путина с Медведевым. Или еще хуже – сами певицы с балеринами приперлись. И кругом они тычут мне в нос своим грязным бельем, новыми пулялками и всячески производят принуждение к групповому замужеству. А я сижу в своей фланелевой пижамке со слониками, кофе мой стынет, и никуда от них не деться. Короче, мне все это мешает.

— Мешает чему?!

— Думать, — застенчиво ответила я.

И тут в их глазах однозначно прочиталось: "Вот оно! Корректор! Мы так и знали! "

Верка буркнула, помолчав (а все согласно кивали):

— Танька. Ты больная. Тебе надо к психиатру.

— Отчего же мне? Смотрите, вам неуютно в тишине — почему? Да потому что вы не можете остаться наедине со своими мыслями. Так, может, это вам надо к психиатру?

Все внимательно на меня посмотрели.

И Верка членораздельно, внятно пояснила:

— Нет, нам не надо. Тебе надо. ПОТОМУ ЧТО НАС БОЛЬШЕ.

Александр Дюма писал "Трёх мушкетёров" для газеты. За работу писателю платили построчно- то есть за каждую строку Дюма получал гонорар. Чтобы побольше заработать, автор придумал мушкетёру Атосу слугу, который разговаривает односложно:

— Да!

— Нет!

Когда Дюма писал "Двадцать лет спустя", ему платили уже за количество слов. Тогда слуга Атоса стал более разговорчивым...

— Валентин, а пойдёмте нарежемся водки? — предложила Лена.

— В каком смысле? -не понял Валентин.

— В буквальном. — пояснила Лена.

— Найдём сомнительное кафе, возьмем ледяной водки, простой закуси и потихонечку напьемся. Судя по лицу, вы не чураетесь таких развлечений.

— Какая вы необычная женщина, Лена! — восхитился Валентин.

— Обычная, Валентин. — покачала головой Лена.

— Мне тоже хочется слушать про чарующий блеск моих глаз, ослепительную улыбку, о том, как я унесла навсегда ваш покой. Но я понимаю, что это все среднестатистический мужчина может сказать только после трехсот-четырехсот грамм крепкого алкоголя. А я, после трехсот грамм водки уже вся в Валгалле и мысленно дерусь с Одином за право первой попробовать жертвенного оленя. Поэтому весь этот романтик, безусловно в меня попадает, но не запоминается. В этом, Валентин, между прочим, чёртов дуализм и трагедия существования современной женщины.

— Нууу, вы можете пропускать. Пить через одну, например. Или через две. — галантно предложил решение Валентин.

— Да щас, [м]ля. -сказала Лена.

Одной семье неожиданно повезло с котом.

Как ни странно, он достался им совершенно бесплатно и уже взрослым. Ни тебе бессонных ночей над колыбелькой, ни жалобного детского мяуканья, ни режущихся зубов, ни педиатров, ни прочих приложений к взрослению. Один целый взрослый, незамутненный воспитанием кот. Семья умилилась такому сокровищу, восторженно

Когда-то давно, собирая весной в лесу сморчки, увидела в траве две бусинки. Присмотревшись внимательней, поняла, что это крохотный зайчонок. Он сидел среди прошлогодней листвы и почти сливался с ней. Ни одного движения, ни одного моргания при моем приближении. Если бы не гриб рядом с ним, я бы его не заметила. Мне стало его жалко, знаю,