комбината (КМК), расстрелян в 1937.

Сергей Франкфурт, первый директор КМК, расстрелян в 1937.

Тимофей Шкляр, второй директор КМК, осуждён в 1938 на 20 лет, отсидел 17.

Исаак Рогачевский, первый директор Запорожстали, расстрелян в 1937.

Пётр Старов, директор Уралмаша, арестован в 1938, осуждён на 25 лет, умер в ГУЛАГе.

Леонид Владимиров, ещё один директор Уралмаша, расстрелян в 1938.

Иосиф Беленький, ещё один директор Уралмаша, застрелился в 1933.

Владимир Матвеев, начальник стройки Норильского ГМК, арестован в 1938, осуждён на 15 лет, умер в ГУЛАГе.

Яков Весник, первый директор Криворожстали, расстрелян в 1937.

Яков Гугель, начальник стройки Магнитогорского меткомбината, затем директор Азовстали, расстрелян в 1937 (расстрельный список подписан лично Сталиным).

Ян Берзин, первый директор Новолипецкого меткомбината, расстрелян в 1938 (расстрельный список также подписан лично Сталиным).

Как видите, Сталин был лучшим другом металлургов.

так оно и есть — "Гетсби" тихо пылился на складах, доживая свой век.

А потом случилось чудо, которое сам Фицджеральд не мог бы вообразить.

Начало 2-й мировой, в Нью-Йорке собралась компания издателей, редакторов, библиотекарей и производители бумаги. Они назвались "Совет по книгам военного времени" и озвучили цель: дать каждому американскому солдату по книге. Потому что книги — это же тоже оружие, только против скуки и уныния. Да и бизнес надо двигать

И вот тут начинается самое интересное. "Великого Гэтсби" включили в программу вовсе не за художественную ценность. О, нет! Причины были до смешного приземленными:

Нужно было заткнуть дыру. Список "легкого чтива" для бойцов внезапно закончился, а под рукой не оказалось ничего подходящего — пришлось рыться в запасниках.

К началу 1940-х никто не хотел покупать "Гэтсби". Остатки второго тиража мертвым грузом лежали на складах издательства Scribner"s. Включив роман в программу, Совет убил двух зайцев: и солдат обеспечил чтивом, и склад подчистил.

Роман оказался идеально коротким, чтобы сунуть маленькая книжечку в карман военной формы или положить за пазуху

Ещё 155 000 экземпляров, специально отпечатанных для армии, разлетелись по всему миру. Солдаты читали историю о Гэтсби в Европе, в Африке, на Тихом океане. Они зачитывали книгу до дыр, передавали друг другу и писали домой: "Вы только почитайте, что делается! "Так роман, который никто не хотел покупать, превратился в народный хит.

А дальше — как снежный ком. В 1950-х годах, когда ветераны вернулись домой и стали учителями, они включили "Великого Гэтсби" в школьную программу США. И вот тогда-то роман официально объявили шедевром, величайшей американской классикой.

НЕ ПОЛОЖЕНО!

Статью эту, кстати, никто переписывать и не собирается. Зачем, если её прекрасно обходят, даже не приближаясь? Висит себе, есть не просит. Причина другая, и она куда смешнее.

А давайте пофантазируем. Чисто теоретически. Представьте, что где-то наверху психанули и решили: хватит, надо оформить. Собрались. Председатель комиссии, два референта с папками, а в углу пристроился старенький помощник — из тех, кто пережил четырёх начальников и помнит, где в этом здании раньше была столовая.

Первый референт, молодой и старательный, кладёт папку:

— Вариант первый. Как нам самим было бы удобно. Читаю: "Существует Начальство, которое право всегда и во всём. Существуют остальные, чья обязанность — работать, терпеть и вовремя кивать".

Председатель читает. Медленно. Дважды.

— Складно. Очень близко к сердцу. А теперь закрой глаза и представь, как это зачитывают в программе "Время". Диктор. Голосом. Под музыку.

Референт закрыл глаза. Представил. Открыл. Побледнел.

И тут же всё понял. Раньше ведь как было: скажет кто-нибудь из чиновников, что государство ничего никому не должно, — скандал, отставка, через неделю забыли. Ляпнет другой что-нибудь про цены, которые всегда одинаковые, — мем, шутки, отставка, забыли. Частный эксцесс. Отдельно взятый человек не с той ноги встал.

А тут — подпись и печать. Уже не оговорка, а бланк. И в тот же вечер выясняется, что все эти слова, за которые людей увольняли, вообще-то и были государственной позицией. Просто раньше без бумажки, а теперь с бумажкой. Терпеть молча — это одно. Терпеть молча по закону, с росписью в получении, — совсем другое. Поднимется такая волна, что кресла зашатает по всему зданию, и удержат ли руль на таком заносе — вопрос, знаете ли, открытый.

Папку задвинули подальше.

Второй референт, опытный, выкладывает свою — с золотым тиснением:

— Вариант второй. Возвышенный. Великая цель, общая судьба, светлое завтра.

Все выдохнули. Красота же! Билборды обвесить, в школах петь, на въезде в город растяжку.

И тут в углу кашлянул старенький помощник.

— Простите великодушно. А сверять кто будет?

— В каком смысле "сверять"?

— Ну вот примем мы во вторник закон. И гражданин Пупкин из Саратова достанет вашу бумажку с золотым тиснением и спросит: в каком, простите, параграфе написано, что вот этот пункт четвёртый приближает нас к великой цели? Не вообще, а конкретно пункт четвёртый.

Тишина.

— Так он и раньше мог спросить, — неуверенно говорит второй референт.

— Раньше — мог. Только в ответ ему было: а с чем ты сверяешь, мил человек? Со своими кухонными фантазиями? А теперь он сверяет с нашей же подписью. И крыть нам будет нечем — не потому, что совесть проснётся, а потому что натянуть сову великодержавного пафоса на глобус нашего же законотворчества физически невозможно. Они перпендикулярны. Либо выполняй, либо объясняй в прямом эфире, почему не выполняешь то, что сам написал.

Председатель барабанит пальцами.

— Хорошо. А если совсем мягко? Убрать пафос, оставить простое. Чтобы людям было хорошо. Социальное государство, забота о человеке. Такое ведь никого не обязывает?

Помощник вздохнул так, как вздыхают только те, кто сидит в углу тридцать лет.

— Иван Иваныч. Это самое опасное из трёх.

— Да чем же?!

— Тем, что великую цель ещё поди измерь. А "чтобы людям было хорошо" измеряется в понедельник утром одной строчкой в квитанции. Пенсия, тариф, очередь к врачу, цена на яйца. И никакой Пупкин вам больше не нужен — у каждого дома лежит своя бумажка с цифрами, и эта цифра сверяется с нашей доктриной сама, без нашего участия. Мы, получается, своей же рукой выдадим всей стране по линейке. И каждый месяц будем проходить замер.

Долгая пауза.

— То есть, — медленно говорит председатель, — скажем как хотелось бы — тряхнёт так, что держись. Скажем красиво — придут с нашей же бумагой. Скажем по-доброму — придут с квитанцией.

— Именно.

— А если ничего не писать?

Помощник улыбнулся. Он ждал этого вопроса тридцать лет.

— Вот это единственный рабочий вариант. Нет бумажки — нет и линейки. Сверять не с чем, спросить не с чего, обещаний ноль. Зато говорить можно всё что угодно и сколько угодно — слова к делу не подошьёшь.

Все папки уехали в сейф. Комиссию распустили с благодарностью и премией.

А помощник, между прочим, схитрил. Не договорил.

Линейку-то они отобрали — но только у себя. Сейф свой, замок свой, что хотим туда и кладём, пусть там лежит и пылится. Вот только наши кухни в этот сейф не помещаются. И нас как-то забыли спросить, будем ли мы сверять вообще хоть что-нибудь.

А мы будем. Своей линейкой, самодельной, зато выдаётся бесплатно и без заявления в трёх экземплярах. Что считается по-человечески, а что не считается. Кому подать руку, кому не подавать. Как со стариками, как с детьми, как с тем, кто рядом живёт. Никакого тиснения, зато и отменить некому: постановление можно завернуть за пять минут, а привычку целого двора — попробуйте, я посмотрю.

И тут у них случается главная неприятность. Они-то думали, что, не написав идеологию, оставили место пустым. А место пустым не бывает. Его просто занимает кто-то другой, и хорошо ещё, если это мы.

Так что, когда спросят, кто разрешил, — отвечайте честно.

— А мы, товарищ сержант, разрешения не спрашивали.

П. С. Огурец, кстати, мы себе всё-таки взяли. Свой, с грядки. Оказалось, вкуснее.