7-го ноября играл в главном параде на Красной Площади. Кажется, я был у него дополнительным приработком по остаточному принципу. Сентябрь мы как то отзанимались, а в октябре у него начались репетиции. Я регулярно таскался с этим долбанным тромбоном через весь родной подмосковный райцентр, ждал учителя, а он так же регулярно забивал на меня болт. Не думаю, что эти репетиции были до поздней ночи, скорее всего он квасил с оркестрантами. Уже потом я где то прочитал, что главным пороком группы духовых инструментов является пьянство (описывается даже алкогольный выхлоп в процессе исполнения из, непосредственно, инструментов). Смутно вспоминая его образ, на фоне приобретенного жизненного опыта я склоняюсь к тому, что это очень недалеко от истины.

Отдельной фишкой было то, что для переноски тромбона мне выделили драную дермантиновую сумку огромных размеров, и все эти загибы там торчали во все стороны. Я был крупный мальчик, но не настолько, что бы этот баул временами не задевал землю. Из-за этого при переноске всё это жило своей внутренней топологией, вытарчивая совершенно неожиданном образом, путалось в ногах, к тому же, звякало и грохотало... всё это было чертовски неудобно, привлекало нехорошее внимание, в том числе внимание друзей.

— Это чё?

— Тромбон.

— А это чё?

— Такая труба.

— О! дай подудеть!

Как не дать подудеть другу? И вот стоишь посередь улицы, собираешь инструмент, друг дует, у него не получается, начинаешь объяснять, как надо сложить губы, показываешь, он начинает повторять... вокруг уже практически толпа, ибо явление живого тромбона на улице подмосковного городишка если и не дотягивало до появления НЛО в небе, то совсем немного. А в 3-м классе вся параллель — друзья, плюс ребята со своего и окрестных дворов, так что этот уличный цирк повторялся регулярно.

А еще тромбон надо чистить и смазывать. Причем чистить и смазывать на всёёёёём протяжении выдвижного загиба. Тромбон, на фоне остальных духовых, жрет смазку, как старая шаха масло. Смазку надо наносить тонким слоем по всей длине трубок, иначе тромбон не будет герметичен, т. е не будет играть. Для 10-летнего пацана это, уже само по себе, ну так себе занятие, но основная беда в том, что в эту смазку постоянно вляпываешься. Вляпываешься, когда смазываешь, когда собираешь, когда играешь, и даже (с учетом неустойчивой топологии сумки) когда достаешь. Нельзя сказать, что я был очень чистоплотным ребенком, поэтому сохранившееся ощущение постоянной обляпанности об тромбон заставляет предположить что эта обляпанность была просто чудовищной.

Не знаю, что случилось после парада, но Сергей Иванович забил на меня окончательно, и я таки попал в духовой оркестр. Мне дали ноты (честно! наверное тогда я уже (и еще) умел их читать). Стали репетировать. Дирижер потребовал, что бы я настроил тромбон.

— А как?

— А разве Сергей Иванович не показал?

Оказалось, что у буквы S туда-сюда двигается и другой загиб, - тот, который сзади! Не так далеко, и с большим усилием — но двигается!

Это был последний факт, который я узнал в процессе своего музыкального образования. Полтора часа в оркестре довели меня до нужной кондиции. Я приперся домой с тромбоном..... видимо у меня было такое лицо, что родители вообще не стали ни о чем спрашивать, тем более, на чём то настаивать. В масштабах квартиры эта сумка была не настолько большой, ну лежит и лежит. Сергей Иванович позвонил через пару месяцев, узнать, где я? Как туда вернули тромбон, я даже не знаю.

выдавая вместе с билетами и деньгами что-нибудь на память — часы, грамоту и хорошую характеристику. Но один случай я запомнил надолго, да и, предполагаю, не только я.

Стоял солнечный апрельский денечек, мы тоже, типа, стояли, всем штрафбатом, на плацу, в честь проводов очередной партии выпускников нашей раз[гиль]дяйской академии, как по-доброму именовал наше заведение начальник нашего регионального центра, кстати, по приказу которого и устроена была эта церемония вместо пары церемониальных поджопников выпускникам на КПП.

Выпускники были что надо, в полном параде с чемоданами наготове стояли перед строем, как говорится, во всей красе.

С головы до пят они были просто великолепны. Гигантские фуражки с генеральскими кокардами, ушитые-перешитые парадки, наглаженные парафином сапоги с нарощенными и сточенными под стаканчик каблуками — и все это было расшито галунами, даже погоны были с какой-то немыслимой вышивкой, от одного вида которой от зависти сдох бы не один маршал.

Если бы такое показали на известном всему воинскому народу показе армейских мод на границе Пакистана и Индии — уверен, что обе, весьма компетентные в области воинской роскоши, враждующие стороны пали бы ниц и сдались на милость невероятно превосходящих их по убедительности амуниции воинов отдельного механизированного батальона нашей бригады ГО и ЧС.

Но у нас не проходила граница Индии и Пакистана и оценить мастерство дизайнеров армейской моды было некому. Эти дизайнеры своими выходками запарили не только офицерский состав батальона, но и прославились своими успехами даже перед комбригом, за что неоднократно поощрялись им гауптическими вахтами, прямо с которых и были доставлены отдельные экспонаты.

Если бы не строжайший приказ начальника УРЦ — их бы по устоявшейся традиции вывезли на камазе-мусоровозке к вокзалу в соседнем городе, проследили за посадкой и внимательно проверили вокзал с окрестностями на предмет отсутствия "случайно" отставших клоунов, после чего, перекрестившись, группа провожавших выпила припасенный "посошок" на дорожку уехавшим раз[гиль]дяям, настолько утомившим уже всех, что кроме желания поскорее их спровадить обратно на шею к мамкам желаний у их начальников уже не было никаких.

Но велено было ждать — с дембелями желал проститься лично начальник УРЦ, весьма уставной и строевой полковник Третьяков.

А вот и он — к штабу подъехал какой-то заурядный для столь представительного строя УАЗик, из которого вышел Сам, принял доклад Папы, после чего в его сопровождении направился к плацу.

При входе нашего главнокомандующего на плац громогласно прозвучала команда "Смирно", все вытянулись, офицеры приложили руки к головным уборам, специально отбежавший за трибуну Папа строевым шагом направился к Боссу, заиграл оркестр, все было красиво, но над всей этой красотой неизмеримо выше возвышались поистине феерические головные уборы дембелей, демонстративно стоявших в непринужденных позах, не обращая внимания на возмущенное шиканье замполита и начальника штаба.

Приняв доклад, Босс по своей устоявшейся традиции обошел строевым шагом с приложенной к головному убору руке весь строй бригады, за спиной строя дембелей, после чего также под оркестр вернулся к трибуне и дал знак вынести стол перед строем отслуживших.

Принесли стол, сопровождавший Босса офицер принес из УАЗика два чемоданчика системы "дипломат", наш замполит принес микрофон, и вот Третьяков обратился к дембелям.

"Воины мои" — начал он, одной рукой держа микрофон, а другой рукой открывая дипломат — "я собрал вас в этот торжественный для нас всех день, чтобы лично отблагодарить вас за достойную службу и вручить вам заслуженные вами награды" — с этими словами он достал и выложил на стол ряд темно-синих бархатных коробочек и пачку книжечек красного цвета — по всему наградных удостоверений.

Дембеля подбоченились, как-то даже постройнели, в отличии от их явно охреневших начальников.

"Поэтому" — продолжил начальник, доставая из-под стола второй дипломат и открывая его — "за прекрасный внешний вид я поощряю вас павлиньими перьями, потому, что думаю, что именно павлиньих перьев в жопе вам сейчас остро не хватает" — и с этими словами передал нашему замполиту букетик из таких палочек с павлиньими перьями, типа тех, которыми сметают пыль в магазинчиках. "Замполит — выдать проездные документы и награды и убрать их немедленно отсюда к [дол]баной матери".

К тому времени, когда Босс заканчивал эту фразу, бригада уже стояла согнувшись и ошпарив колени. В голос ржал даже Папа, и это была самая мощная награда за все вытерпленные им муки и унижения от этих [ман]дюков.

Подошел штабной автобус, открылись двери, печальные дембеля с наградами в руках направились мимо Шефа и Папы на посадку. Но тут в ситуацию вмешался отсмеявшийся начальник штаба. Со словами "А вот них[рена]" он дал знак водителю автобуса ехать обратно в парк, махнул рукой и к трибуне подъехала традиционная мусоровозка. Принесли лестницу и красавцы начали грузиться в трешваген на глазах уже очумевшей от ржаки бригады.

Но Шеф не был бы достоин своей должности, если бы не оставил за собой последнее слово. "Куда их" спросил он у Папы. "На вокзал, а куда еще? " — "Нет, в этот раз только до свалки" — после чего поинтересовался когда следующий "выпуск", без особых церемоний за руку попрощался с отцами-командирами и убыл в следующий ждущий его гарнизон.

Надо сказать, воспитательный эффект от его награждения был такой, что мода уродовать форму как-то прошла и больше не возвращалась. Да и церемоний я таких потом больше не встречал.

Но, провожая своего сына в армию, среди прочих инструкций и наставлений я рассказал ему эту историю и пожелал служить так, чтобы награждали настоящими наградами, а не павлиньими перьями в [п]опу. Чего всем новобранцам и желаю.

Честь имею.