Я меньше года за рулём. У меня маленькая машинка, висит туфелька и восклицательные знаки. Я езжу аккуратно, по правилам. Конечно, туплю и боюсь перестраиваться, обгонять, осторожно объезжаю ямы. Я стараюсь не косячить, хотя были пару моментов. Но в остальном я просто неопытная и медлительная пока. Надеюсь, с практикой это пройдёт.

Но сколько на дороге идиотов, которые не понимают, кто перед ними едет. Обогнать и подрезать на полной скорости, начать сигналить как бешеный, когда уже жёлтый, и я останавливаюсь. Ещё и мимо проедут, средний палец покажут или у виска покрутят. Я ездила с папой, он водитель с 30-летним стажем, говорит, что я всё делаю правильно, я молодец. Меня его слова успокоили, но всё равно дураков на дороге не убавили.

Недавно была история. Я еду, впереди поворот налево, горит зелёный тем, кто едет прямо, и стрелка налево. Я останавливаюсь, вижу, что едут машины, и что я не успею повернуть. А сзади стоит какой-то [ч]удак и сигналит, мол, давай, проезжай быстро. Я стою. Он начинает психовать, обгоняет меня и поворачивает, но в него врезается машина. Я стою, где стояла, [ч]удак выскакивает из машины и начинает орать на меня, что я виновата в аварии, я тормоз, и из-за меня он не повернул нормально. Из другой машины вылезает шкаф, берёт за шкирку этого урода и встряхивает со словами, чтобы он закрыл хлебало. Понятно, что я невиновата, мужики разбирались сами. Но руки опускаются от мысли, что на дорогах так много неадекватов.

Напомнил недавний анекдот: "В Москву начали возвращаться африканские студенты, сбежавшие в Африку от московской жары".

Но ещё до этой жары был реальный случай на эту тему, о котором рассказывала лет десять назад Кира Пантелеймоновна, профессор соседней кафедры.

— Ещё когда я работала в питерском политехе, на своем факультете была ответственной за производственную практику студентов. Были устоявшиеся связи между институтом и предприятиями, и студентов, как правило, отправляли по известным маршрутам. Но однажды случился сбой: обнаружилось, что нужно распределить целую группу африканцев. Куда их пристроить? Жалко их стало, ведь у нас, на севере, им холодно. Устрою я их куда потеплее. Хоть отогреются от питерских холодов…

— Отправила. Вернулись через пару дней.

— Мы в Африке к такой жаре не привычны. Пошлите нас в другое место…

А отправила я их на металлургический комбинат. Не сдюжили, дети солнца, рукотворного тепла в литейном цехе...

Двор нашего девятиэтажного большого дома находится в пределах одного квартала с церковью. Здесь же, в нашем дворе находится дом где живет самый главный представитель церкви в нашей области. (По причине церковной безграмотности, к сожалению, не знаю его сан. Ну в общем самй главный). Однажды прекрасным летним вечером выходит самый главный священнослужитель из своего дома и путь его пролегает через стайку малЫх ребятишек с мамашками. Тут же гуляю и я со своим трехлетним отпрыском. А надо сказать нашего попа все уважают (в том числе и я) и если можно так сказать любят. Одна из мамашек обратилась к нему с вопросом и он остановился и чего-то там они минут десять беседовали. В конце беседы поп предложил благословить всех детишек. Встали мы кружочком, он в центре, родители детишек вперед подталкивают. Поп прочитал молитву, всех покрестил и начал обрызгивать святой водой с помощью кисточки. (Еще раз простите за безграмотность, но это никак не мешает мне уважать все эти действа). И в самый пик этого в высшей мере благопристойного момента один из чад звонким детским голоском выдает:

— Мама, а зачем дед мороз меня водой обрызгал?

Громкий, густым пОпским баритоном, смех самого главного священнослужителя был самый заразительный из всех присутствовавших взрослых.

Мою бабушку эвакуировали из блокадного Ленинграда в 13 лет. Она должна была ехать в "теплушке" вместе со своей крестной и 17-летней дочкой крестной. Накануне эвакуации у дочери крестной начался кровавый понос, но она взяла слово у моей бабушки никому об этом не рассказывать, иначе ее бы сразу положили в госпиталь, и всем пришлось бы снова дожидаться своей очереди на спасение. Мать обнаружила, что у дочери кровавая диарея только в пути. Она умерла в вагоне на второй или третий день их путешествия. Мать не плакала. Не было сил. Она лишь хотела сойти с поезда и похоронить свою дочь на ближайшей станции, в одной из деревень. Но ее предупредили, что, если она останется ради старшей девочки, то потеряет и младшую: слишком переполнены были эвакуационные поезда, места на всех не хватало. И тело осталась лежать на перроне, среди несколько десятков других тел несчастных блокадников, не доживших до спасения. Местные жители похоронили их в братской могиле. А поезд с окаменевшей от горя матерью и рыдающим подростком шел вглубь Ленинградской области. Моя бабушка до сих пор плачет, вспоминая эту смерть, и не может себе простить, что вовремя не рассказала о болезни.

Командир роты в военном училище Иван Иванович Яцышин построил роту и, заложив руки за спину, несколько раз нервно прошёл перед строем туда — сюда, а, надо сказать, его реально уважала не только вся рота, но и весь батальон, т. е. курс. Остановился и изрёк:

— Так, с сегодняшнего дня прекращаем ругаться матом... ВСЕ прекращаем!

Рота замерла, несколько секунд полнейшая тишина, слышно как листья с деревьеы падают за окном... И тут кто-то в строю так тихо и недоумённо сам себя спрашивает:

— Что, совсем?

— ПИ@ЗЕЦ! — рявкнул ротный,... потом так спокойно: — ЭЭЭ... т. е. совсем...

От грохнувшего хохота зазвенели стёкла, но через пять секунд хохот, как по команде, стих и, в опять наступившей тишине, один командир взвода:

— Ясно, товарищ капитан!

Продержались почти сутки, до утреннего подъёма...