несколько похуже. На ноги одеть нечего, на голову тем более, шуб отродясь не водилось. Вот только нос есть куда засунуть. Но явно не в воротник. Да и не все на это способны. Вот собаки например, сунут нос под, извините, хвост и греются. А вот ворона так не сможет. Хотя, чисто теоретически наверное сможет, но что ей там клювом то делать? Согреться, не согреется. Только задницу поцарапает.

Так и живут бедные животные во страданиях.

Но вороны ладно, оне могут улететь в теплые края морские, а собаки куда улетят? Вот и приходится четырехлапым искать варианты зимовки. Кто в подъезде, кто под теплотрассой, а кто и на проходной предприятия приживается.

Вот и прижился один такой. То ли Тузик, то ли Махмуд, черт его разберет. Только лохматый, как мысли в понедельник утром, нос-пятак черный, лапы как мои тапочки домашние. Приблудился на проходной автобазы и жил себе там поживал. На водителей погавкивал, да погаживал на углы здания.

Любил периодически выскочить из жаркой проходной и улечься брюхом на железную площадку. Через пару минут холод проникал в ейный пупок и Махмуд рвал когти обратно в домик.

То ли закалялся он так, то ли просто извращенец. Ничего не могу сказать. Собачья психология – не самая моя сильна сторона.

… Навалило снега столько, что сохатые в лесу матерились в голос, трактористы плакали глядя в окна и только разнообразные собаки, веселым баттерфляем пересекали снежные заносы стремясь поскорее добраться до своих мисок.

Махмуд обожал валяться в снегу. И на спине, и на боку, и на животе. Разве только на ушах и на хвосте не крутился, а так извивался лежа на белом поле, как змея в [п]опу раненая. И еще улыбался при этом.

Потом вскочит, согнется в бок, подозрительно так посмотрит под хвост, и бегом на любимую проходную.

Чо у него там было под хвостом? Мож градусник какой стоял по которому он определял время нахождения на морозе? Или инструкция там была написана? Не знаю. Но смотрел он туда внимательно и глубокомысленно, как кандидат наук в свою диссертацию, и главное всегда потом убегал домой. То есть на проходную.

А прибегши на проходную, он злорадно отряхивался, как то странно подергиваясь, будто в конвульсиях, затем ложился калачиком и отчаянно дул себе в зад из обеих ноздрей. Теплогенератор, блин, подхвостный.

Затем все повторялось. Улица — валяние на снегу — конвульсивные подергивания в домике проходной — дутье в зад.

…Но пришло… Даже не знаю, как это назвать… Наверное – осознание ошибочности изменения выбранного пути и устоявшихся привычек.

… Как-то раз, после восьмого или десятого забега в снег и последующего отогревания в домике, Махмуд то ли решил изменить традиции, то ли просто не был знаком с наукой физикой, но это хитрое и весьма пронырливое животное облажалась пекинесам на смех.

Окончательно не просохнув, он вылетел из домика и с довольной мордой плюхнулся на железную площадку, сунул нос себе в тыл и довольно засопел.

... Через десять минут территорию автобазы огласил такой визг, что казалось будто белаз разворачивается в колхозном свинарнике.

Через пять минут:

— Алло, это что у вас там так орет?

— Да это Махмуда Саня отдирает.

— Б%я, не нашли другого места!

—???

В общем снег растаял на Махмуде, но не высох. И мокрый пес, ничего не подозревая улегся на железо. Это в минус сорок то. Ессно, когда захотел встать, то почувствовал, что его кто-то крепко держит за йацы. А так же за живот, лапы и хвост.

Что это за дохренорукое чудовище схватило его, Махмуд не знал, но страшно стало – писец как! И Махмуд закричал. Кричал он громко, протяжно, широко открыв глаза и пытаясь поджать под себя колени. Колени не поджимались.

Махмуд приподнял крик еще на пол тона, ну, что бы гарантированно услышали. Еще через пять минут:

— Сань, мы его так не отдерем.

— А как надо?

— Давай лопатой попробуем?

— Нууу…- Санек с сомнением посмотрел на Махмуда – давай попробуем.

Терез минуту.

Махмуд:

— е[ж]тмоюлохматуюбабушку! Это чо они там тащут? Офигели, что ли? Пля, надо поорать.

Увидев водителя с лопатой, направляющегося к нему, Махмуд что то заволновался, открыл насколько мог широко свой рот, сделал плаксивое лицо и отчаянно закричал.

Зря он кричал, лопата под него все равно не влезла. Хотя когда ее пытались подсунуть под собачий зад, Махмуд как то странно занервничал и выпустил из под хвоста облачко вонючего пара. Типа намекнул – не надо лопатой, пацаны. Это мало того, что я и с той стороны кусаюсь, так я еще и с этой кой-что могу.

Пацаны вняли намекам и лопату убрали.

Потом грели чайник и лили его под живот Махмуду. Махмуд балдел и жмурился от удовольствия. Потом, когда собачье тело отлепили от железа, оно залетело в домик, свернулось калачиком и затаилось. На трое суток.

А привычка валяться в снегу пропала, как бабка отшептала. И площадку железную, он проходит теперь исключительно как балерина — на цыпочках и с максимальной скоростью.

Гриша — ребенок из многодетной семьи.

Гришу очень любили, но рос он как перекати-поле, потому что родители отчаянно зарабатывали на жизнь многодетной семьи.

Гриша с братьями рос практически во дворе. Двор научил Гришу многому, показал его место в социуме. Не вожак, но и не прислуга. Крепкий, уверенный, себе-на-уме.

Гришины родители ждали Семочку не менее страстно. Еще бы! Первый внук!

Они плакали под окнами роддома над синим кульком в окне, который Лиля показывала со второго этажа.

Сейчас Семе уже пять. Пол шестого.

Сема получился толковым, но избалованным ребенком. А как иначе при такой концентрации любви на одного малыша?

Эти выходные Семочка провел у бабушки и дедушки.

Лиля и Гриша ездили на дачу отмывать дом к летнему сезону

Семочку привез домой брат Гриши, в воскресенье. Сдал племянника с шутками и прибаутками.

Сёма был веселый, обычный, рот перемазан шоколадом.

Вечером Лиля раздела сына для купания и заметила... На попе две красные полосы. Следы от ремня.

У Лили похолодели руки.

— Семен...

— Лилю не слушался язык.

— Да, мам.

— Что случилось у дедушки и бабушки?

— А что случилось? — не понял Сема.

— Тебя били?

— А да. Я баловался, прыгал со спинки дивана. Деда сказал раз. Два. Потом диван сломался. Чуть не придавил Мурзика. И на третий раз деда меня бил. В субботу.

Лиля заплакала. Прямо со всем отчаянием, на какое была способна.

Сема тоже. Посмотрел на маму и заплакал. От жалости к себе.

— Почему ты мне сразу не рассказал?

— Я забыл.

Лиля поняла, что Сема, в силу возраста, не придал этому событию особого значения. Ему было обидно больше, чем больно.

А Лиле было больно. Очень больно. Болело сердце. Кололо.

Лиля выскочила в кухню, где Гриша доедал ужин.

— Сема больше не поедет к твоим родителям, — отрезала она.

— На этой неделе?

— Вообще. Никогда.

— Почему?

— Гриша поперхнулся.

— Твой отец избил моего сына.

— Избил?

— Дал ремня.

— А за что?

— В каком смысле "за что"? Какая разница "за что"? Это так важно? За что? Гриша, он его бил! Ремнем!

— Лиля сорвалась на крик, почти истерику.

— Лиля, меня все детство лупили как сидорову козу и ничего. Не умер. Я тебе больше скажу: я даже рад этому. И благодарен отцу. Нас всех лупили. Мы поколение поротых жоп, но это не смертельно!

— То есть ты за насилие в семье? Я правильно понимаю? — уточнила Лиля стальным голосом.

— Я за то, чтобы ты не делала из этого трагедию. Чуть меньше мхата. Я позвоню отцу, все выясню, скажу, чтобы больше Семку не наказывал. Объясню, что мы против. Успокойся.

— Так мы против или это не смертельно?

— Лиля не могла успокоиться.

— Ремень — самый доходчивый способ коммуникации, Лиля. Самый быстрый и эффективный. Именно ремень объяснил мне опасность для моего здоровья курения за гаражами, драки в школе, воровства яблок с чужих огородов. Именно ремнем мне объяснили, что нельзя жечь костры на торфяных болотах.

— А словами? Словами до тебя не дошло бы? Или никто не пробовал?

— Словами объясняют и все остальное. Например, что нельзя есть конфету до супа. Но если я съем, никто не умрет. А если подожгу торф, буду курить и воровать — это преступление. Поэтому ремень — он как восклицательный знак. Не просто "нельзя". А НЕЛЬЗЯ!

— К черту такие знаки препинания!

— Лиля, в наше время не было ювенальной юстиции, и когда меня пороли, я не думал о мести отцу. Я думал о том, что больше не буду делать то, за что меня наказывают. Воспитание отца — это час перед сном. Он пришел с работы, поужинал, выпорол за проступки, и тут же пришел целовать перед сном. Знаешь, я обожал отца. Боготворил. Любил больше мамы, которая была добрая и заступалась.

— Гриша, ты слышишь себя? Ты говоришь, что бить детей — это норма. Говоришь это, просто другими словами.

— Это сейчас каждый сам себе психолог. Псехолог-пидагог. И все расскажут тебе в журнале "Щисливые радители" о том, какую психическую травму наносит ребенку удар по попе. А я, как носитель этой попы, официально заявляю: никакой. Никакой, Лиль, травмы. Даже наоборот. Чем дольше синяки болят, тем дольше помнятся уроки. Поэтому сбавь обороты. Сема поедет к любимому дедушке и бабушке.

После того, как я с ними переговорю.

Лиля сидела сгорбившись, смотрела в одну точку.

— Я поняла. Ты не против насилия в семье.

— Я против насилия. Но есть исключения.

— То есть если случатся исключения, то ты ударишь Сему.

— Именно так. Я и тебя ударю. Если случатся исключения.

На кухне повисла тяжелое молчание. Его можно было резать на порции, такое тугое и осязаемое оно было.

— Какие исключения? — тихо спросила Лиля.

— Разные. Если застану тебя с любовником, например. Или приду домой, а ты, ну не знаю, пьяная спишь, а ребенок брошен. Понятный пример? И Сема огребет. Если, например, будет шастать на железнодорожную станцию один и без спроса, если однажды придет домой с расширенными зрачками, если... не знаю... убьет животное...

— Какое животное?

— Любое животное, Лиля. Помнишь, как он в два года наступил сандаликом на ящерицу? И убил. Играл в неё и убил потом. Он был маленький совсем. Не понимал ничего. А если он в восемь лет сделает также, я его отхожу ремнем.

— Гриша, нельзя бить детей. Женщин. Нельзя, понимаешь?

— Кто это сказал? Кто? Что за эксперт? Ремень — самый доступный и короткий способ коммуникации. Нас пороли, всех, понимаешь? И никто от этого не умер, а выросли и стали хорошими людьми. И это аргумент. А общество, загнанное в тиски выдуманными гротескными правилами, когда ребенок может подать в суд на родителей, это нонсенс. Просыпайся, Лиля, мы в России. До Финляндии далеко.

Лиля молчала. Гриша придвинул к себе тарелку с ужином.

— Надеюсь, ты поняла меня правильно.

— Надейся.

Лиля молча вышла с кухни, пошла в комнату к Семе.

Он мирно играл в конструктор.

У Семы были разные игрушки, даже куклы, а солдатиков не было. Лиля ненавидела насилие, и не хотела видеть его даже в игрушках.

Солдатик — это воин. Воин — это драка. Драка это боль и насилие.

Гриша хочет сказать, что иногда драка — это защита. Лиля хочет сказать, что в цивилизованном обществе достаточно словесных баталий. Это две полярные точки зрения, не совместимые в рамках одной семьи.

— Мы пойдем купаться? — спросил Сема.

— Вода уже остыла, сейчас я горячей подбавлю...

— Мам, а когда первое число?

— Первое число? Хм... Ну, сегодня двадцать третье... Через неделю первое. А что?

— Деда сказал, что если я буду один ходить на балкон, где открыто окно, то он опять всыпет мне по первое число...

Лиля тяжело вздохнула.

— Деда больше никогда тебе не всыпет. Никогда не ударит. Если это произойдет — обещай! — ты сразу расскажешь мне. Сразу!

Лиля подошла к сыну, присела, строго посмотрела ему в глаза:

— Сема, никогда! Слышишь? Никогда не ходи один на балкон, где открыто окно. Это опасно! Можно упасть вниз. И умереть навсегда. Ты понял?

— Я понял, мама.

— Что ты понял?

— Что нельзя ходить на балкон.

— Правильно!

— Лиля улыбнулась, довольная, что смогла донести до сына важный урок.

— А почему нельзя?

— Потому что деда всыпет мне ремня...

и младший — ещё в коляске. Как я понял, квартиру эту купил отец мамы — для дочери своей. Крепкий такой мужик, хорошо за полтинник, появлялся иногда, лендкрузером своим проход перегораживал — хотя места для парковки достаточно вокруг.

Есть такая порода людей — всё делают только с максимальным удобством для себя, на окружающих не оборачиваясь.

Как выяснилось потом, там вся семейка была такая.

Да мне- то и хрен бы с ними, чай не родственники. Встретишься на лестнице, кивнёшь — вроде поздоровались, и всё. Слышал пару раз, как "глава семьи" своей жене выговаривал — удивился маленько. Таким тоном даже надсмотрщики в концлагерях с заключёнными не разговаривали- а он хоть бы хны.

Ну, да не моё дело — это их отношения. Мало ли, у кого какие порядки в семье?

Подъезжаю однажды к дому, машину поставил, тут звонок телефонный — ну и сижу, разговариваю — коллега по делам звонит, надо небольшой вопрос решить срочно. Пообщались, решили, вылезаю из машины, глядь — соседский пацан, тот что старший, идёт вдоль стены, и что- то пишет на ней маркером.

— Э, приятель, говорю, может не стоит дом- то загаживать? Нам всем тут жить ещё. А что родители твои скажут?

Тот как- то сник, про родителей услышав, голову в плечи вжал, смотрит вниз, стоит такой опечаленный — я дверь в парадную открываю, идёшь, говорю?

Он только головой мотнул, ничего не ответил.

Ну нет, так нет, меня не касается.

Поднялся к себе, пивко открыл, сижу, расслабляюсь. Примерно час прошёл — звонок в дверь. Иду, открываю. Стоит папа этого пацана- видно, что в бешенстве.

— Случилось что? Спрашиваю.

— Что вы сказали моему сыну?

— Ничего, а что?

Оказывается, пацан- то тогда домой не пошёл, стоял там на улице в ступоре, и ревел в голос. Целый час. Испугался? А когда папа с мамой забеспокоились и вышли его искать, устроил форменную истерику — они от него только добились, что сосед с пятого этажа сказал ему такое, что парня совершенно вывело из равновесия.

А мне и невдомёк.

Папа пробурчал что- то, глядя на банку пива у меня в руке- типа "Что с вами разговаривать, вы же невменяемы" — это вроде с пива у меня и сознание кончилось? Гм.

Я пожал плечами, посмотрел, как этот борец за трезвый образ жизни развернулся, запер дверь и пошёл к себе. Ну, на всех не угодишь — да и какое мне дело до них?

Утро. Спускаюсь вниз, сажусь за руль — выходит этот папа. Киваю ему — поздороваться.

— Так что вы сказали вчера?

Смотрю на него, действительно не понимаю, что ему надо. А говорит таким тоном, что ещё слово, и пора уже к рукоприкладству переходить. Глаза бешеные, руки дрожат.

— Мой сын вчера домой не пошёл, мы его еле нашли, стоял, плакал в истерике — ЧТО ВЫ ЕМУ ТАКОЕ СКАЗАЛИ?

Я в недоумении- а что в такой ситуации ответишь?

Папа достаёт телефон, набирает номер.

— А ну ка быстро вышел ко мне! Да, сейчас. Быстро, я сказал! Так злобно, что неуютно становится — разве так можно с собственным сыном разговаривать?

Пацан выходит — лица на нём нет.

— В глаза смотреть! Пальцем на меня показывает, Что он тебе сказал?

— Я не помню...

— Что вы ему сказали? Или мне с вами по своему поговорить?

— Вот что, соседушка. Ничего особенного я твоему сыну не сказал- а прежде, чем хвост задирать на кого- то, выясни вначале, с кем дело имеешь. Иначе неприятности могут произойти.

Смотрю, а у пацана просто ужас на лице — и тут доходит до меня — это он не меня, а своего отца до истерики боится. Боится, что я папе сейчас расскажу, что он на стене дома писал маркером — а как уж папа отреагирует, даже представить страшно.

Вот же бл.. дь, ситуация. Ну что, посмотрели ещё друг на друга, папа задумался слегка, видать это он только дома у себя круче всех яиц вкрутую, а где- так ещё поостеречься предпочитает- мало ли что?

Я помолчал, завёл машину и поехал. Ну их на хрен, с их разборками. Оно мне надо?

Вроде бы так всё и закончилось. Однако, месяца через два встречаю этого пацана у парадной, привет, говорю.

— Спасибо, отвечает, что не сказали тогда ничего. И так смотрит, будто я ему чуть ли не жизнь спас.

Ну ни хрена же себе? Я дверь придержал, мы вошли в парадную — он к себе, а я к себе, на пятый этаж. Поднимаюсь, и думаю — вот ведь вляпался на ровном месте?

Сколько лет прошло, а запомнилось. Парень подрос уже, выше меня ростом. Встречаемся, всегда первым здоровается- и симпатия в глазах.

А папа с мамой- всё такие же. Ведут себя вызывающе, на окружающих внимания не обращают- ну, не мне их воспитывать. Всех не перевоспитаешь. А чужих детей- тем более.