из достойной Питерской школы в какую-то занюханную точку "за хребтом", я к своему изумлению и ужасу быстро понял, что с трудом тяну на здешнего троечника.

Год, господа. Год взяло у питерского зазнайки подняться до уровня средних хорошистов еланьской школы.

А теперь расскажу про учителей.

Математика. Ты мог знать все, и решить все правильно. Но. Пятерку по геометрии можно было получить, только если задача была решена необычным способом. Разрешалось выдумывать что хочешь, работать в паре, соревноваться группа на группу, кто быстрее и кто правильнее, разрешалось спорить с учительницей, разрешалось дорисовать к какому -нибудь треугольнику хошь ромб, хошь куб, а хошь параллелепипед. Решил оригинально-пять. Не решил- только четыре.

География. Самая молодая учительница. За урок вызывала к доске треть класса и гоняла по карте, как вшивых по бане. Города и столицы, реки и моря, озера, горные массивы, проливы, острова. И тоже, можно было знать по теме все, не сдюжил у карты- только четыре. Мои дети до сих пор считают, что я знаю географию лучше Гугл Мапс.

Английский. Всегда знал неплохо, читал и переводил. У этой еланьской англичанки говорили все. Она летала по классу, успевая между подачей темы поднять каждого, да и не по разу, перемежая вопросы на русском и на английском и надо было говорить, говорить, говорить. Она могла объяснять про времена и вдруг ткнуть пальцем в кого-нибудь: Ты! Окно! Ты! Тable! И надо было быстро отвечать, переводить, спрашивать, говорить.

Физкультура. Всегда был парный урок. Сначала бегали, прыгали потом играли. Весь класс произвольно делился физруком на команды и шел играть. Футбол, волейбол, баскетбол. Зимой- лыжи и хоккей. В хоккей я когда-то пусть недолго, но играл, в школе питерского СКА. Но тут пришлось иметь дело с пацанами, которые не снимали коньков всю долгую уральскую зиму. В первой же игре меня пару раз бортанули от души и дали отползти отлежаться. За год я научился играть в футбол и баскетбол, причем, научился играть в разных командах и с разными соперниками, что не раз помогало мне в жизни и не только в спорте.

Но самым страшным уроком была моя любимая История. Моя первая и искренняя любовь до сих пор. Единственный предмет, на который я шел гордо расправив плечи, думая что вот сейчас то... Ага. У исторички любимый вопрос был- почему? Знаешь даты и цифры? Хорошо. Когда было Ледовое побоище? А Почему? А что случилось? А предпосылки? А последствия? А почему ты так думаешь? Это был единственный предмет, из-за которого мы бегали спрашивать у старшеклассников и даже, о боже, приходилось брать книги в библиотеке, кстати, то же отличной.

Еще момент- в классе не было двоечников. Были отличники, были хорошисты, были троечники. А вот двоечников не было. Была какая-то атмосфера, что учились все. Плохо ли, хорошо ли, но ни камчатки, ни андерграундов, на которых все махнули рукой и тащили из класса в класс из-за отчетности, почему-то не было.

Через год я вернулся в Питерскую школу, обнаружив, что по всем предметам, особенно по английскому, я на голову выше всех в классе. Более того, учиться мне было не интересно- какое нудное мычание, скукота. Меня лично это поразило больше всего- в той школе учиться было адски трудно, но при этом как-то легко, все было весело, интересно, как бы сейчас сказали- был драйв. А в этой вроде легко, но как-то муторно.

Может, поэтому я забросил учебу и переключился на девчонок. Но это уже другая история.

П. С: Повзрослев, я поинтересовался у мамы, как так, что школа в богом забытом гарнизоне была на голову выше питерской, причем, далеко не худшей?

Ответ матушки был прост: Это военный гарнизон, а кто жёны у офицеров? Или из Пед, или из Мед... Выбор у школы был огромный, они и выбирали лучших.

Ну и, конечно, дети офицеров. А это значит дисциплину и папкин ремень, не педагогичный, но весомый, тоже никто не отменял.

в Италии, мы не узнаем никогда. Через четыре года Головин вернулся из Венеции в Петербург и предстал перед царём. Согласно известному анекдоту, Пётр велел ему явиться в Адмиралтейство, где учинил Головину экзамен по "корабельной архитектуре". Иван Михайлович, которому в ту пору уже перевалило за тридцать, приняв "вид лихой и придурковатый", сообщил, что не выучился ни корабельному делу, ни даже итальянскому языку, и на резонный вопрос царя, что же он делал всё это время, молодцевато ответил: "Всемилостивейший государь! Я курил табак, пил вино, веселился и учился играть на басу!". Выслушав признание, достойное фонвизинского недоросля, Пётр лишь рассмеялся, дал Ивану Михайловичу прозвище "князь-бас" (каламбурчик: "baas" по-голландски значит "начальник") и объявил его "главным корабелом". И на всех всешутейших и всепьянейших соборах обязательным стал тост "За деток Ивана Михайловича! ", и все понимали, что пьют не за Ванюшку или Наташеньку, а за российские корабли.

Кличка пристала к Головину намертво. "Опускается бас, чтоб похлебал каспийский квас! ", — якобы по преданию приговаривал царь, когда смеха ради Ивана Михайловича бросили в море во время пирушки в Персидском походе.

"Князь-басом" Головин пробыл до смерти Петра, сделав при этом совсем не шутовскую карьеру: командовал полком, за умелые действия во время Полтавской баталии получил чин бригадира, руководил галерным флотом и дослужился до адмирала. А ещё Иван Михайлович славен своими потомками: Александром Сергеевичем Пушкиным и Львом Николаевичем Толстым...

на ноге!" А вот оказывается, ещё как бегается. И снять его не так-то просто.

Застрял я там тривиально. Взял ведро сполоснуть, сполоснул, поставил у ванны, затупил, полез в душ, помылся, стал вылезать из ванны и х[рена]к — нога в ведре. Поржал, конечно. Попытался стряхнуть — не получается, да и неудобно — вторая-то нога в ванной стоит. Снова поржал. И, внимание, зачем-то снова залез в ванну. Наверное, хотел ведро смыть.

Не помню, как уж там у меня работал мозг, но я ногу с ведром в ванной оставил, а второй ногой вылез и стал изучать вопрос. Нога плотно упёрта в дно ведра, пальцами упирается вверх и ноготочком — в ребро жесткости ведра. Попытался снять с пятки — крепко сидит. С носка попытался — ноготочек мешает. Зачем-то включил душ и набрал в ведро воды. Потом сообразил, что оно, ведро, от воды потяжелеет и сползёт с ноги, но всё вышло наоборот — нога от воды разбухла и застряла ещё сильнее.

Решил пойти высушить ногу феном и снять грёбаное ведро, но в ведре вода — тяжело. И тут возникла новая проблема — вылить из ведра воду. Тот, кто думает, что это просто, тот нифига не понимает в жизни. Пришлось лечь в ванну, задрать ноги и вылить воду. Мокрый, с ведром на ноге, почти злой, но, с@ка, смеющийся стал искать фен. Примерно так: "Бум-топ, бум-топ, бум-топ. Б%я! ГрЁбаное ведро, сцука! Бум-топ, бум-топ, бум-топ. Б%я!"

Нашёл фен, включил на самый жар, стал дуть им в ведро. Ноге горячо, но она не усыхает, с@ка. Дул ещё минут пять, потом стало жалко себя, расстроился. Пригорюнился. Пошёл, сунул ногу с ведром в ванну, и снова набрал в ведро воды. Думаю, мол, пускай нога вообще разбухнет и ведро лопнет к х[рена]м. С полчаса простоял, подумал, х@ли время тратить, сходил с ведром с водой на ноге (тяжело — 3.14здец!) до ноута. Набрал в Яндексе "как снять с ноги ведро". Результат поиска — всякая х[ер]ня.

Заплакал. Ну, не зарыдал, конечно, но реально плакать захотелось от идиотизма ситуации.

Пока сидел и расстаривался, в дверь позвонили. [фиг]ли, "пошёл" открывать. Предварительно "одев", [м]лять, трусы. Как я их через ведро протаскивал — отдельная история. Открываю — проверяльщики газа. Сказали, что позже зайдут.

Сижу щас, с ведром на ноге, пишу это. И смешно, и грустно. Тридцать лет, [м]лять, а эта х@ета всё происходит со мной.