и прочего, не относящегося к истории мусора.

Питаться нам приходилось в столовой, находившейся от общаги метрах в пятистах. Пока проснёшься, умоешься, дойдёшь, поешь, покуришь и времени на учёбу уже особо не оставалось, разве что на физкультуру, посещение которой мы свято чтили, тем более просыпались, когда есть хотелось, а не ради того, чтобы стать выдающимися горными мастерами. В той столовой мы и столкнулись с явлением, ныне обыденном, а тогда выворачивающим наизнанку. Со временем столовская еда адаптировалась к нашим желудкам, но в первый день она не лезла. Запихав по паре ложек супа, ковырнув котлеты, мы собрались на выход. Когда от стены у окна к нашему столику метнулась тень в замусоленной до блеска фуфайке, таких же брюках, сине-чёрном берете и стоптанных ботинках "прощай молодость".

Кинув куда-то в сторону "спасибо", он сдвинул тарелки с супом в кучу, продегустировал из одной, недовольно пробухтел и добавил соли. И принялся наворачивать. Чтоб от увиденного из нас не полезли столовские ништяки, вылетели на улицу, жадно закурив. Да, это был первый бомж, которого мы увидели. Надо сказать, что он шустро управился со своей задачей и даже успел стрельнуть у нас сигарету. Дали, хотя, хотелось в морду. За испорченный на весь день аппетит. Дня три в столовой не появлялись, питаясь кабачковой икрой и чаем, нынешнего выбора в магазинах ещё не было, а в технаре столовая не работала. Голод не тётка, пошли, предварительно исследовав здание на наличие Сани (так бомжа звали). Не обнаружив, поели с удовольствием. А потом и к Сане привыкли.

Виделись не только в столовой, где покупали ему порцию и оставляли сигарет( деньги он не брал категорически), если пересекались там, но и на Главпочтампе, где он ночевал. А у нас там дозорный пункт был, с которого мы вечерами наблюдали за отрывающимися в ресторане напротив старателями после трудового сезона добычи золота. Коих, в сиську пьяных, доводили до гостиницы на автовокзале. Не бескорыстно, конечно. Но блок сигарет или пара десятков рублей — это не дорогая цена за здоровье и даже — жизнь. Одного мы вытащили из под пожарной лестницы, где он собирался уснуть. А ночи там в сентябре — не в Сочях каких. А скольких старателей дочиста обирали в Москве и Ростове? Уйму. А так и нам не скучно было, и им полезно.

После проводов покупали пузырёк водки или портвейна пару у таксистов, и там, на почте, распивали. Не забыв плеснуть и Сане в его раскладной стаканчик. Из нашего не пил — мои бациллы вам не нужны, говорил. Его рассказ о себе тоже тогда вновинку был: отмотал срок, остался на Севере, женился, забухал. Жена выгнала. Так и стал бомжевать, плюнув на всё и на себя — в первую очередь, став местной "знаменитостью".

Так месяц прошёл. В конце сентября в городе праздник какой-то отмечался, на котором мы были чужими. Слонялись без дела, изредка выпивая, а к вечеру на почту подались. Когда зашли — офигели от картины.

Саня был весьма датый, в своём обычном прикиде, но. Он был гладковыбрит и на его фуфайке красовался белоснежный шарфик! Такой контраст! Одесский джентльмен, только с помойки. И довольныыый. Накатив с нами пару стаканов, Саня отъехал, уснув на сиденьях. Мы ушли.

А на следующий день Саня пропал, сгинул. И так до отъезда из Сусумана больше не видели. Уехали через две недели, лишившись единственного, хоть и не важного, стимула "учиться" дальше — стипендии. За прогулы.

Вернулись на посёлок. Трое из нас устроились на работу, а четвёртого таки родители отправили на материк за знаниями. Через три года, после окончания сезона, в ноябре, наши машины пошли в Магадан за продуктами

(окорочка, мыльные сосиски, чоко-пае и доширак — четыре кита, на которых тогда Север держался). И я напросился. Проезжая через Сусуман, вспомнил знакомые места. Добрались до оптовки магаданской, где затарились. И кладовщица отправила меня с бумагами в офис. В дверях я так и уткнулся в шарфик выходящего мужика. Уже не такой яркий шарфик.

Фуфайку, берет, чоботы сменила цивильная одежда. А лицо так же, как на праздник, гладко выбрито. Думал, не узнает меня. Ан, нет, даже имя не забыл! Времени мало было, уже пора ехать. Минут двадцать всего и погоняли чай у Сани в кабинете (это его база была). Спиртное здесь не живёт, уж извини, говорит. На вопрос, куда пропал тогда, ответил, улыбаясь. Куда, куда... Утром в столовую пошёл, там меня повариха и захомутала. Говорит, и раньше ко мне приглядывалась, без мужика хреново ведь, но боялась сплетен, порицания. А как увидела меня в этом шарфе, такого красочного, ошалела и махнула рукой — хуже не будет. И я чего-то не сопротивлялся, обмяк от ласки. Прижились, я свои старые связи с отсидки поднял (раньше не видел смысла). Перебрались в Магадан. Такие куда вышли. А шарфик с тех пор всегда ношу — фартовый оказался.

Надавал мне Саня продуктов — на полгода хватило. Попрощались и я уехал.

В Магадане больше не был, о судьбе Сани не знаю ничего. Почти 20 лет прошло с нашей первой встречи, лицо его уж особо не помню, а белоснежный шарфик на замусоленной фуфайке навсегда в память врезался.

Но судьба распорядилась иначе.

Спустя несколько недель после выхода в море их настиг мощный шторм. Волны разбушевались, как будто сам океан решил испытать их на прочность.

Катамаран получил серьёзные повреждения — электроника и радиосвязь вышли из строя, судно стало полностью неуправляемым.

С этого момента началась настоящая борьба за жизнь.

Три месяца — без связи, без навигации, без надежды на спасение.

Шэддок и Белла дрейфовали посреди безграничного океана, где горизонт сливается с небом, а каждый день может стать последним.

Они выживали, питьём дождевую воду и поедая сырую рыбу, которую Тим ловил с помощью самодельной сети.

Его кожа обожжена солнцем, тело исхудало, но дух не сломался. Он говорил с собакой, разговаривал с морем, верил, что кто-то их всё-таки найдёт.

И чудо произошло.

6 июля вертолёт, сопровождавший проходящий мимо рыболовный траулер, заметил их дрейфующий катамаран.

Через несколько часов измождённых, но живых, Тима и его собаку подняли на борт.

"Я прошёл через очень тяжёлые испытания в море.

Мне просто нужен отдых и хорошая еда.

Но со мной всё в порядке", — сказал Шэддок, когда его доставили на судно.

Теперь Тим и Белла возвращаются в Мексику — живые доказательства того, что человеческая воля и преданность собаки способны победить даже океан.

от взрыва. Описан также интересный случай, произошедший в одном из донских хуторов – там одна бабуля восьмидесяти лет, совсем уж собралась уходить в мир иной.

Уже отпел её батюшка, приглашённый из станицы, привезли готовый гроб.

Рядом с ней тихо шептались, такие же древние соседки – подружки. Шла жатва, весь народ был в поле. И вдруг с поля приехали со страшной вестью – дочь этой самой умирающей бабули, каким-то образом попала под косилку и погибла. Умирающая тут же поднялась, засуетилась по хозяйству и прожила ещё двенадцать лет! Как сама говорила – внуков надо было растить.

А вот случай, произошедший со мной.

Отдыхали семьёй в Новороссийске. Каждый день на пляже. От берега уходит в море пирс метров на тридцать-сорок. Шириной метра три. Высотой над водой чуть более метра. Эта каменная дамба настолько обросла скользкими моллюсками и водорослями, что попасть на неё можно если не с берега, то только по ржавой металлической лестнице, в конце этого пирса где, обычно, ныряют отдыхающие.

Пирс этот с утра замощен загорающими телами.

Учу дочку плавать и не бояться воды. Ей шесть лет. Ума у нас примерно одинаково.

Я нахожусь в воде где-то возле середины пирса. Глубина около двух метров. Подсаживаю дочку на пирс и она прыгает ко мне в воду. Дав погрузиться, подхватываю её и опять высаживаю наверх. Игра ей начинает нравиться и осмелев, она уже прыгает ко мне с небольшого разбега.

Постепенно народ ищет тень и покидает пекло. Пирс наш опустел.

Возможность для разбега увеличилась. Прыжки стали дальше, я уже подхватываю дочку метрах в двух от пирса. Дочь пятится для очередного разбега и… задом падает на другую сторону пирса.

Этот страх и боль передать невозможно. Плыть до лестницы – долго. До берега, до небольшой глубины, а потом по рваным скользким валунам на четвереньках, наверное, ещё дольше. Рвусь напрямик к молу, что-то меня моментально выбрасывает наверх, и я прыгаю к дочери на другую сторону.

Плачу и целую её, а она торопит: — давай меня наверх, я теперь на другую сторону упаду.

Под вечер, большой компанией, с того же места пробовали повторить мой трюк.

После многочисленных попыток выразили общее мнение — это невозможно!

почему, скажите мне, почему? у нее не размазывалась тушь для ресниц? А тушь на ее ресницах — была. Она что, водоустойчивая? Я помню, что даже в 80-х годах, когда я пользовалась тушью "Ленинградская" в картонной коробочке, на которую надо было плевать, а потом мазюкать пластмассовой кисточкой, то эта гадость даже когда только глаз зачешется — растекалась аж до подбородка.

Ну а про шикарный дорогущий "естественный" макияж и укладочку волос героини в "Мы из будущего", то вообще молчу. Такое впечатление, что она не в блиндаже-землянке находится, а салоне красоты. Ох, а когда она стирает окровавленные бинты и потом их развешивает, то ее маникюр, мелькающий в кадре – шедевр. Я когда на свои ноготки в этот момент посмотрела, то прослезилась от зависти. Заметьте, что я не ползаю по полю, цепляясь когтями за кочки земли, вытаскивая раненых.

Еще где-то мелькнул девичий образ с явно вытравленными перекисью водорода (во время оккупации), и слегка мелироваными волосами, в купе со жгучими бровями. Если бы ей добавить синих теней до бровей, то получилась бы вылитая продавщица из сельмага, а не узница концлагеря.

Постоянный "ляп" для этой категории, так это при "постельных сценах" — выбритые подмышки и ноги (скоро, наверное, и зоны бикини появятся) у медсестер или партизанок. Так прямо и представляю себе. Барышня — партизанка в лесу застенчиво спрашивает у какого-нибудь мужика, типа, а не одолжите ли вы мне любезнейший вострый ножичек или топорик для интимной процедуры удаления волос из подмышечной области?

Не помню от куда, но — "Я фигею, Ваша дорогая редакция! "