История про перевоспитали нарушителя навеяла...
В наш город ведут три дороги-две обычные и одна -заводная, 20 миль крутых поворотов с перепадами высот, узкие мосты, словом-класс!
Не Нюрбергринг, но-тоже неплохо погонять.
Беда в том, что там были жёсткие ограничения-55 миль в час, соблюдать их -мука, машина просится в бой, с немецкой злостью прилипает к дороге.
Ну, я и нарушал, кайф начинался от 70 и выше, серьёзное нарушение с серьёзными последствиями.
И вот лечу это я, лечу-бац, по встречной патрульная дорожной службы.
Пролетаю мимо , надеюсь, что поленится разворачиваться.
Нет, не поленился, развернулся и догнал, быстро, они тоже любят быструю езду. Ну, им можно-мне писец, однако.
Включил проблеск и рявкнул через громкоговоритель-остановится немедленно, вот тут хорошее место.
Так, приехал... Я даже подумать боялся-какую он мою скорость задокументировал, если выше чем "опасное вождение"-можно и в участок в наручниках съездить.
Выходит из машины, походка-злая, лицо-красное, плохие признаки надвигающейся беды...
И тут я его узнаю, он мой пациент, я его провёл через три операции за пять лет, выхаживал и обезболивал, сложные были случаи, но все закончились благополучно.
И жена его работает медсестрой у меня в госпитале. И мою жену они знают-на вечеринке рождественской встречались.
Узнал и он меня.
Качает головой, как ты мог, Майкл, убьёшься ведь, как в глаза твоей жене посмотрю, а?! ?
И кто меня лечить будет?! ?
Стыдил он меня, стыдил, а напоследок, очень серьёзно, сказал-тут недалеко наш патрульный насмерть разбился лет 8 назад, водила он был-тебе и не снилось, мастер.
Тут он задумался: как меня наказать.
И нашёл-таки! !
Ну, вот что-ни арестовывать, хоть ты и заслужил, ни штрафа-я не буду.
Только дай ты мне честное слово, поклянись, что на этой дороге ты больше никогда гонять не будешь.
Поклялся, что делать.
Вот уже лет 15 прошло, он на пенсию ушёл, жена его перевелась в другой госпиталь, моей не стало. .
И каждый раз на этой дороге, с первого метра я ставлю машину на круз-контрол, 55, мать твою -и медленно еду , обгоняемый ВСЕМИ, презрительно смотрящими на дедушку в быстрой машине, который , очевидно, забыл, как на газ жать.
Ничегошеньки я не забыл, гоняю иногда. Но никогда, ни при каких обстоятельствах я не не нарушаю своего слова-на этой дороге.
25 июня 16
* * *
Почти все великие открытия начинаются со «сферических коней в вакууме».
Прежде чем из черепа Эйнштейна вылупилось E = mc2, прежде чем братья
Райт соорудили первого крылатого «альбатроса», прежде чем Ньютона треснуло по голове наливное лондонское яблочко – эти великие умы извели тонну бумаги и литр чернил на предварительные расчёты. Кстати, самое трудное – вовсе не расчёты, хотя они дико нудны и даже доводят до галлюцинаций (Лавуазье кидался чернильницей в чёртиков). Самое трудное – тот критический момент в работе великого учёного, когда у него на руках первая готовая модель. Учёный кричит «Ура! », прыгает до потолка и целует кошку, а потом (радостный, с высунутым языком! ) тащит свою теорию на суд научного сообщества, забывая, что это – самые предварительные расчёты, сделанные для идеальных условий и идеальных параметров, каких в природе не бывает, что это тот самый «сферический вакуумный конь».
Научное сообщество, рассмотрев скептическим глазом эту сырую модельку, дружно говорит ХА-ХА-ХА и издевается над великим учёным так, что дембеля курят в сторонке. Белла, Пастера, Сикорского, Гейтса называли идиотами, про Соитиро Хонду руководство «Тойоты», куда тот пытался трудоустроиться, сказало: «Нам стыдно, что мы пустили на порог этого клоуна», изобретателю буровой вышки заявили: «Сверлить километры грунта в поисках нефти? Сумасшедший! » и предложили просверлить собственную голову в поисках серого мозгового вещества. Но хуже всех, конечно, пришлось профессору Зелинскому, который наслушался трёхэтажного мата от всяких штабс-капитанов и поручиков Ржевских в кабинетах царского министерства обороны – господа офицеры никак не могли взять в толк, зачем нужен противогаз. «Применять на войне отравляющие газы никто не решится – наступил гуманный двадцатый век! А от запаха мужской портянки и противогаз не спасёт», — категорично заявил Самсонов.
В Сеченовке научные исследования опираются на прочный фундамент опытов и экспериментов над грызунами. Мышиное царство платит Сеченовке большую дань: до тысячи скальпов в год, и из этой тысячи добрая сотня замученных зверьков – на совести доцента Шустрикова. У Шустрикова такая специализация – проверять на мышах новомодные лекарственные средства и методики. Выглядит это так: мыша заражают какой-нибудь лихорадкой доктора Менгеле, а потом потчуют противовирусными препаратами, наноинтерфероном или там озверином, и смотрят, что получится.
Представьте, лекарства иногда помогают. Бывает наоборот — от модного лечения мыши дохнут быстрее, чем совсем без лечения. Что делать! Мыши должны гордиться тем, что умирают во имя лучшего будущего всего человечества. Согласно статистике, каждая замученная с 1910-го года мышь спасла в итоге восемь человеческих жизней. Вот так. Притом памятники
Пастеру, Листеру, Мечникову, Павлову стоят везде, памятника белым мышам нигде нет. Улицы имени Белых Мышей тоже.
Но к делу. Мозги Шустрикова, подобно мозгам большинства талантливых людей, слегка набекрень – это позволяет глядеть на вещи под необычным углом, хотя и создаёт существенные проблемы в повседневной жизни. Почти каждый месяц Шустрикова одолевает научный зуд – тяга испытать на мышках, крысках и хомячках что-нибудь революционное.
Как-то за завтраком Шустриков уткнулся в ноутбук и пустил слюну – но не на яичницу с беконом, шипевшую перед ним в сковородке, а на научную статью про коров. У коров был плохой надой, трещины вымени и задумчивость после еды. Французский фермер решил проблему, притащив на пастбище музыкальный центр – «Реквием» Моцарта, бодрые марши
Ипполитова-Иванова, фуги Баха превратили тощих унылых коров в весёлых, упитанных, довольных жизнью бурёнок. Надои выросли вдвое, вымя каждой коровы лоснилось свежей кожей, грустное мычание сменилось радостным, мелодическим. Эксперты, изучив этот феномен, пришли к единодушному выводу: классическая музыка резко повышает иммунитет.
Шустриков, человек действия, сразу начал прикидывать – как проделать такую же штуку с мышами? После занятий он уединился с грызунами в лаборатории и, после недолгих раздумий, решил заразить их стафилококком.
Заразил. Затем Шустриков решил, что в первой клетке мыши будут сидеть совсем без музыки, во второй клетке – с Эминемом, а в третьей – с его любимыми вальсами Моцарта. Таким образом, мышей требовалось поместить в три клетки со звукоизоляцией и организовать им консерваторию – тут предстояла большая работа. В подмогу себе Шустриков вызвал Тёму – самого толкового парня из младшекурсников.
Тёма обрадовался предложению; к тому же доцент его дополнительно мотивировал — великодушно пообещал автоматом выставить один из зачётов.
Где-то за полтора часа клетки были подготовлены и оборудованы динамиками для музыки.
Утерев трудовой пот, Тёма подошёл к клеткам и стал рассматривать пищащих мышей. Грызуны ещё были бодры и, очевидно, не подозревали, что носят в себе опасные бактерии. Одна из мышей в клетке Эминема потешно встала на задние лапки и стала обнюхивать стенки клетки, а затем приставными шагами переступила влево. Тёме вдруг стало её жаль. А потом захотелось присвоить.
— Эта мышь умеет стоять на задних лапках, — сообщил Тёма.
— И что? – хмуро спросил Шустриков.
— Талантливый зверь. Его можно чему-нибудь выучить и выгодно продать.
Доцент промолчал. Тёма разозлился и решил зайти с другой стороны:
— Андрей Андреич, а зачем губить сразу пятнадцать мышей? Можно было заразить шесть. По две мыши в каждой клетке – это же всё равно круто.
— Нерепрезентативно.
— То есть у опыта будут недостоверные результаты?
— Да. И вообще, молчел, здоровье человечества построено на мышиных костях, — доцент подошёл к клетке и посмотрел на грызуна. Тот продолжал ходить на задних лапках. – Молитесь теперь на Эминема – если он действительно великий певец, мышь будет жить.
Тёма, слушавший Muse и Mу Chemical Romance, не питал по поводу Эминема никаких иллюзий. И всё же мысленно ободрил мыша: «Ты будешь моим, дружок. Я в тебя верю».
Тем же вечером Тёма заглянул в лабораторию ещё раз – уже без доцента.
Наутро он вместе с Шустриковым осмотрел грызунов. Мыши в немузыкальной клетке и в клетке Моцарта ходили с трудом, а два грызуна лежали вверх брюшком, жалобно попискивая. В клетке Эминема мышам тоже очевидно поплохело, но всё-таки они выглядели бодрее и съели почти весь корм.
Шустриков был озадачен. Уходя, доцент на всякий случай проверил громкость музыки и сделал Моцарта погромче, а Эминема – тише.
И в этот вечер Тёма нашёл предлог заглянуть в лабораторию без доцента.
На следующее утро осмотр выявил удивительные результаты: мыши в клетке
Эминема были почти здоровы и снова съели весь корм. Мыши Моцарта и мыши в тихой клетке в полном составе подняли лапки кверху. Шустриков заподозрил неладное и принялся проверять – те ли это мыши. Мыши везде оказались те же.
— Ничего не понимаю, — развёл руками доцент. – Как мыши могли от него выздороветь, если я от него заболеваю?
Тёма дал доценту повозмущаться, а потом попросил у него мыша.
— Пока не дам. Хочу их ещё понаблюдать, — отрезал Шустриков.
На следующее утро, только Тёма вошёл в универ, случилось невиданное чудо. Можно сказать, ему навстречу вышли волхвы с дарами. Шустриков с улыбкой ждал Тёму у гардероба, в правой руке у него была маленькая клетка с мышом, а в левой – ведомость.
— Артём, ты молодец, — доцент торжественно пожал тёмину руку. – Знаешь, я сразу всё понял, когда увидел в шкафу пустую пачку ампицилина.
Конечно, ты по вечерам кормил мышей антибиотиками!
Тёма удивлённо поднял глаза:
— Вы всё узнали, и всё равно хотите меня похвалить?
— Конечно! Я двадцать лет в лаборатории – и до сих пор считал, что мыши не едят ампицилин ни с какой крупой – слишком он горький. А оказывается, его можно смешивать со сладкими кукурузными хлопьями – это же настоящее открытие!
И Шустриков бодро расписался в тёминой зачётке. Мышь в клетке встала на задние лапки и радостно пискнула.
* * *
Расскажу вам про свою летнюю бабушку, младшую сестру моей родной бабушки. Сразу после школы она выучилась на фельдшера и ушла на войну добровольцем в самую первую неделю. Служила в передвижных и прифронтовых госпиталях, на передовую не попала только из-за очень хрупкого сложения, но нахлебалась ужасов и горя и без передовой. Сразу после войны её послали работать медиком "за все" в маленький посёлок на северном Урале. Там у неё был кабинет в местной школе, где она делала прививки школьникам, лечила все местное население, иногда принимала роды и даже, раздобыв трофейную бормашину, пломбировала и лечила зубы. Другого врача все равно не было на 500 км вокруг. При школе у неё была крошечная коморка, где стоял её сундук аки кровать. В зимние каникулы школу нужно было топить, а на лето её закрывали на амбарный замок, и бабушка приезжала гостить к нам. Поэтому мы и прозвали её летней бабушкой.
В отличие от своей мастерицы сестры, она была совершенно беспомощна по хозяйству, да и кухни у неё никакой не было, питалась в школьной столовой. Зато она учила нас, внуков, разбираться в грибах и лекарственных растениях, лечить все болезни простыми средствами (других-то и не было у неё), уважать природу и очень точно предсказывать погоду. Накладывать шины и обрабатывать и бинтовать раны, делать уколы и не бояться крови. Эти навыки нам очень пригодились во взрослой жизни. Её заветной мечтой было разбить небольшой огородик и выращивать полезные растения. Но долгие годы она коротала лето у нас в городе. Наконец, прямо перед перестройкой, ей выделили крошечную однушку и клочок земли. И она перестала приезжать на лето.
Мы выросли, встали на ноги и хотели забрать её к себе насовсем, но она дала нам понять, что очень любит нас, но её место на Урале.
Прошло много лет, уже давно нету нашей родной бабушки, да и родители совсем состарились, стало ясно, что если я не навещу летнюю бабушку сейчас, то потом может и не наступить. Мне было сложно к ней приехать и с транспортом, и с визой, но все решаемо. Наконец, я добираюсь до посёлка, точного адреса никто из родных не знал, писали на школу. А посёлок уже не 30 избушек, а вполне современный, с магазинами и дорогами, кирпичными домами. Как тут искать?
Спрашиваю на почте. Там не удивились, назвали меня по имени, отвели к бабушке чуть не за руку.
Старенькая старушка с горящими глазами и озорной улыбкой — это она. Маленькая квартирка, добротная разномастная мебель (надарили), пустая кухня и крошечный холодильник с пакетом молока и пачкой масла — вот и все хозяйство. Зато шикарная клумба лекарственных растений. Она всем очень довольна, пенсии вполне хватает, иногда её приглашают помочь в больнице, особенно на родах. Ну ещё бы, это же внучки и правнучки её первых рожениц! Как же без неё!
Ей ничего не надо. Но я уже знаю, чего не хватает пенсионерам: они привыкли к тем продуктам, которые едят многие годы, а купить на пробу новый сорт сыра или колбасы уже не рискуют. Идём в магазин, отличный выбор! Набрали всяких проб четыре сумки. На выходе несколько скучающих молодых людей запросто отнимает у нас эти сумки и быстрым шагом удаляются. Я прямо остолбенела, потом сообразила, что летнюю бабушку тут все знают.
— Меня тут каждая жопа знает в лицо, успокоила она меня.
Дома она с удовольствием принялась все пробовать, но просто запретила мне готовить обед.
А к вечеру пришла та самая тетка с почты и принесла нам обед в кастрюльке на двоих. И так всю неделю приходили разные люди и приносили нам обед. Когда я уезжала, то зашла ещё раз на почту. Почтальонша рассказала, что их таких трое старичков осталось: учительница, старый участковый и моя летняя бабушка. И полторы тысячи семей посёлка так и ухаживают за ними, готовят им обеды, приглашают на свадьбы и дни рождения.
Они спасали жизни и судьбы. И истинная народная любовь не оскудеет.
* * *

Главная Анекдоты Истории Фото-приколы Шутки
Рамблер ТОП100