Пролог:
В начале 90-х волею судеб оказался в Туркмении, где работал переводчиком на одну аргентинскую нефтяную компанию... Сам из Москвы, где после возвращения из армии взял 3-х летние курсы испанского, по окончании которых моя любимая преподавательница и "сосватала" меня аргентинцам. Интервью прошел "на ура" ибо задавались обыденные вопросы, с которых у нас начиналось каждое занятие (где живешь, что любишь и прочее). На тот момент я уже знал английский неплохо, о чем и указал в резюме. Соответственно и по английски со мной поговорили... В самолете познакомился с остальной группой человек из 6-ти. Были среди них военные переводчики со стажем, преподаватели ВУЗов — короче матерые знатоки испанского решили летом подзаработать. Я один — пацан. По приезду в Ашгабад нас завезли в гостиницу и сразу в офис. Начальник отдела кадров, типичный аргентинец, говорил минут 20ть. Вышли в коридор и я сразу к своим новым коллегам с просьбой скинуться на билет обратно в Москву. Из его речи я понял только Буенос Диас (добрый день) и еще пару несвязанных между собой слов. Мужики ржать. . Оказывается я один знал еще английский и меня определили к американцам-строителям. К слову сказать, остальные тоже не все поняли из его речи — уж очень он быстро говорил и с диким акцентом. А через пару месяцев общения с аргентинцами и я стал сносно их понимать.
Собственно история первая:
Сидим с американцами в выходные в гостинице (на улице жара страшная — дело летом) и играем в карты. Естественно пьем баночное пиво и курим. Я тогда курил дукатскую Яву, если кто помнит. В очередной момент беру карты в руки, а сигарету аккуратно кладу на край банки с пивом, где уже лежит сигарета соседа американца. Тот не глядя пытается ее взять и по ошибке затягивается моей... Он не закашлялся. Нет. И даже не заматерился. Всего лишь поморщился, молча вышел из-за стола и ушел. Вернулся через минуту из своего номера с блоком мальборо. "Держи, — мне говорит, — и больше, пожалуйста, не кури эту отраву".
История вторая:
У одного из американцев случился инфаркт. Мужик был здоровенный (в плане роста и веса) — сердечко жары и не выдержало. Положили его в местную больницу. Он, естественно, ни слова по русски, а врачи по-английски. Так я и оказался лежать с ним на соседней койке в двухместной палате. В одно прекрасное утро отделение обходит один местный именитый профессор с группой студентов-медиков. Зашел и к нам в палату. Вышел вперед, а все студенты скучились за его спиной и впитывают каждое его слово. "В этой палате, — говорит, — лежит наш американский больной с переводчиком". Диагноз, мол, такой-то. Лечение назначили такое-то и таблетки даем такие-то. Развернулся и уходит. "Цыплята" — за ним. В дверях неожиданно останавливается и оборачивается. Все студенты, соответсвенно, тоже замерли, обернулись и приготовились еще углубить свои медицинские знания. Профессор выдержал паузу и выдал: " Больной — справа, переводчик — слева".
Медицинские истории
20 марта 17
* * *
Мне подарили сертификат на флоатинг.
Как говорил герой Евстигнеева в фильме «Старый Новый год»: — «Тоже ужас»!
Я сертификат потерял, и забыл про него. А жена моя не из простых. Она сертификат нашла и припомнила мне.
— Надо, — говорит, — обязательно сходить. А то, получается, что ты подарок не принял, а обратно же подарил тем, у кого его купили.
Диалектикой меня убедить легко, потому что я нить быстро теряю.
Флоатинг это когда тебя кладут в герметичную камеру с насыщенным соляным раствором, и ты там без связи с внешним миром час паришь в невесомости. Через это случается просветление, перерождение, контакты с умершими диктаторами и творческий прорыв.
Побежал после работы куда-то в клинику на задворках Савеловского вокзала. Все думал – каково это? Вот приду я один туда. Надо же как-то раздеваться. Не лезть же в эту камеру в одежде. Вдруг там другие люди, а я не похудел не только к лету, но и к флоатингу?
В клинике мне сразу понравилось. Там бахилы дорогие — не голубые полиэтиленовые, а целлюлозные, коричневые и с прокладочкой. С ботинок не течет, чувствуешь себя уверенно.
На стене портреты всех врачей. У кардиолога фамилия Ворслов.
— Присаживайтесь, — говорят. Они всегда говорят «присаживайтесь», будто я в дверях на корточки должен опуститься. – Вас позовут.
Прошло полчаса, и я уже, надо сказать, неплохо отдохнул и даже, в некотором роде, просветлился. Был готов идти домой и рассказывать, как я хорошо провел время. Но тут мне сказали, что моя камера готова. Кто из людей, живущих в России, не мечтал услышать этих слов?
В кабинете флоатинга мило, только света маловато. Но это для просветления так нужно. Сопровождающий меня санитар сказал:
— Раздевайтесь. Вот тут лежит вазелин.
Пока мой ум метался в поисках верной трактовки, санитар добавил:
— Мелкие ранки лучше смазать. Чтоб не саднило.
Через минуту я остался один в полутемной комнате с душем и камерой сенсорной депривации, которая снаружи была похожа на электрическую машинку из парка развлечений, а изнутри — на гроб.
Внутри там неплохо. По крайней мере, тихо и темно. Хотя, у меня и в подъезде так же примерно.
Вода только в уши затекает и мелкие порезы саднят. Но об этом меня предупреждали.
Вроде бы, здесь мне предлагалось успокоиться. И действительно, все к тому располагает. Лежишь в глухом гробу с ощущением того, что тебе выкололи глаза. Чего уж тут волноваться, да?
Но зад в этой невесомости время от времени касается стен камеры, а они такие осклизлые и теплые, что хочется сбегать за пемолюксом.
Все прыщи начинают чесаться, а в глазах режет от соляных испарений.
Так я себе и представлял просветление.
Когда я полностью отстранился от внешнего мира и всех физических ощущений и перестал слышать шум своей текущей в жилах крови, кто-то резко отрыл крышку гроба, извинился и закрыл ее обратно.
Оставшееся время сеанса – сколько его было, сказать трудно, потому что смысл сеанса в отсутствии времени как объективной категории – оставшееся время я думал даже не о том, что у меня могут украсть часы и бумажник, которые я, конечно, не взял в гроб, потому что у оного нет карманов, я думал о том, что, возможно, сейчас в одной полутемной комнате со мной находится человек и тюбик с вазелином.
Все условия для перерождения, просветления и супершавасаны – хер его знает, что это, так на сайте написано.
Наскоро смыв с себя соляную оболочку, я бежал вниз по лестнице, туда, где висел портрет кардиолога Ворслова.
— Спасибо, — говорю, — всего доброго!
— Приходите еще, у вас по сертификату два сеанса осталось.
Главное, — думаю, — что подарок не пропал.
Себе назло, на радость людям.
* * *
Ногу сломал месяца за два до дембеля – в марте 84 года.
Стоял ночью на посту, пришла смена. Разводящий, не дожидаясь, пока мы проговорим «пост сдал – пост принял», пошел с поста, Я за ним вдогонку, когда подошва моего левого валенка соскользнула вперед по накатанному снегу, и я с маху сел на подвернувшуюся правую ногу.
Острая боль в лодыжке, с трудом встал, на правую ногу ступить не могу.
Снял автомат с плеча, поковылял кое-как, используя его в качестве трости. Приклад вниз, а на мушку опирался рукой. Временами просто скакал на левой ноге. Останавливался отдыхать. Идти было километра два, наверное.
Пришел в караул, доложил начкару о неприятности, вижу его раздумье – что делать. Хлопотно это – вызывать из роты мне замену. Это надо звонить кому-то из офицеров домой – будить, объяснять, в чем дело. Тому идти в роту – смотреть составы завтрашних караулов и нарядов, определять – кого сейчас поднимать на замену Гладкову. Выдавать автомат и патроны, перед этим звонить дежурному по части — объяснять необходимость открытия ночью комнаты для хранения оружия, потом сопровождать этого нового караульного до караульного помещения. И решать – что делать с Гладковым, как доставлять его в санчасть. А завтра еще и кучу рапортов отписывать о происшествии и принятых мерах.
А я же еще и не уверен, что перелом. Вдруг просто растяжение, завтра может все пройдет, а я такой переполох этой ночью устрою. Говорю начкару: «Товарищ лейтенант! Я на девятом стою, он же двухсменный-ночной. Утром склады откроют, часового снимут. Мне осталось одну смену отстоять. Так я эту смену могу на губе отстоять, а с губы часового на девятый можно отправить».
Начкару моя схема понравилась, и я пошел отдыхать. Но сначала снял валенок – посмотрел ногу. Лодыжка начала отекать. Понятно, что если лягу на топчан разутый, то через час нога в валенок не влезет. Лег обутый.
Через час – «Смена подъем! »
На одной ноге доскакал до пирамиды, взял автомат, встал в строй. Томский, которому вместо теплого коридорчика гауптвахты достался мой девятый пост, недовольно на меня посматривает и шепотом матерится по-якутски: «Абас кынси! »
Отстоял свои два часа на губе, сдал пост. Начкар говорит: «Оружие и патроны оставляй здесь – двусменники отнесут в роту, а сам иди в санчасть. Разрезаю штык-ножом голенище валенка, снимаю его, рассматриваю чудовищно распухшую лодыжку.
Прыгаю на одной ноге из караулки. До санчасти километр-полтора. Из теплого бокса выезжает командирский УАЗик. Водила охотно соглашается меня подбросить. В санчасти хирург осматривает лодыжку, и отправляет меня на санитарной машине в госпиталь. Там прыгаю по коридорам и лестнице на второй этаж до кабинета хирурга. Хирург выписывает направление на рентген, который на четвертом этаже. Скачу туда. Делают снимок, велят подождать на стуле в коридоре. Рентгенолог выходит с результатом: «У тебя перелом лодыжки».
Встаю, спрашиваю:
— К хирургу идти?
— Куда ты пойдешь?! С переломом нельзя ходить! Сиди, сейчас костыли принесут…
* * *

Главная Анекдоты Истории Фото-приколы Шутки
Рамблер ТОП100