нас всех своей семьёй. Судя по всему, мы стали для этой коти её последними котятами.

Каждое утро она соблюдала свой ритуал. Забиралась по очереди на колени ко всем, облизывала лицо и только потом шла завтракать. А вскоре, видимо, ей показалось, что её новые котята плохо питаются. И началось. Сперва она притащила огромную палку колбасы. Мы, смеясь, порезали её на кусочки и, посадив Мусичку в центре стола, всё и съели. Именно за этим занятием нас и застал хозяин мясного магазина, который от избытка возмущения и чувств не мог ничего сказать, а только жестикулировал руками.

Потом поехало, покатилось. Солёная рыба и булки, куски халвы и пирожные. Никакие уговоры и объяснения не действовали. Кошка упрямо кормила своих котят. Скоро она стала широко известна за пределами нашего квартала и ровно к 8-00 на улице собирались люди с телефонами в руках и ждали следующего выхода знаменитой кошки. Мусичка строго соблюдала расписание и кормила нас сворованными вкусностями всегда точно в одно и тоже время.

А потом пошли клиенты. Они приходили к начальнику и, прежде, чем заключить договор, требовали предъявить нашу Мусичку. Начальник кричал, что так совершенно невозможно, что это чёрт знает, что, и как это можно пережить, когда вся его работа по созданию нашей фирмы оказалась ничем по сравнению с одной старой серой кошкой. Ведь она привела к нам больше клиентов, чем было за все прошедшие годы.

А потом прибежал полный маленький мужчина в белоснежном халате. Он ворвался без стука в кабинет к начальнику и стал предлагать ему любые деньги, чтобы Мусичка украла у него булку. Понимаете ли вы, кричал он начальнику, у меня семья, жена, дети, тёща, ссуды, а она тащит булки у моего конкурента. Ведь я так разорюсь. Я вас очень прошу, я заплачу, сколько надо. Вы понимаете, старые люди идут только в тот магазин, где таскает ваша кошка. Они говорят, что кошке можно верить. Я вас очень прошу.

Начальник вылетел из кабинета и вытолкал булочника на улицу. Начальник прыгал посреди фирмы, рвал волосы на голове и кричал так, что дрожали стёкла. Самое интересное, что единственный, кто не боялся его – это Мусичка. Она совершенно спокойно сидела посреди фирмы и смотрела на беснующегося начальника. Он вдруг затих и, подойдя к нашей питомице, обратился к ней с речью.

— “Я, конечно, понимаю, что я ненормальный, раз разговариваю с кошкой, но, если ты меня понимаешь, то я тебя прошу. Ну, укради ты уже у этого идиота хоть что-нибудь. Он не оставит меня в покое, а кроме того, он — наш заказчик. Он деньги нам платит. Боже мой, что я говорю?! ”

Повернувшись, он побежал в кабинет и хлопнул за собой дверью. А Мусичка, повернувшись, пошла к выходу. Мы, побросав работу, помчались за ней. Котя вышла из дверей фирмы и, вы можете мне не поверить, но она направилась к магазину несчастного булочника. Он вылетел на улицу и затанцевал джигу, оглашая округу яростными криками.

Толпа пенсионеров у магазина его конкурента насторожилась и с удивлением смотрела на толстого маленького человечка в белом халате и с руками в муке, яростно отплясывающего посреди улицы. Мусечка вышла из магазина с булкой в зубах и понесла её в сторону нашей фирмы, а булочник, остановившись посреди дороги, поднял руки к небу. Судя по всему, он молился. Толпа пенсионеров разделилась на две части и двинулась к магазину, только что ограбленному нашей кошкой.

На следующее утро к 8-00 перед нашей фирмой остановилось такси, и из него вывалился долговязый человек, обвешанный со всех сторон фотоаппаратами. Он вломился к нам и стал кричать, что у него нет времени, и что пора начинать работать, и вообще — у него только полчаса. Начальник, выскочив из кабинета и узнав фотографа из центральной газеты, бросился к нему и спросил, что он хотел бы сфотографировать в его фирме и что ему рассказать?

— Как что, — удивился фотограф – самое главное в вашей фирме – вашу знаменитую кошку.

Начальник поперхнулся, сплюнул и ушёл к себе, а мы, побросав работу и подняв нашу любимицу на стол, стали рассказывать истории и фотографироваться с ней. Фотограф, разумеется, не верил. Он смеялся и фотографировал нас с Мусичкой. Но вдруг она сорвалась со стола и помчалась на очередное дело. Фотограф схватил фотоаппарат и помчался за ней. Отсняв весь процесс, он появился у нас с огромной бутылкой виски и с сумкой, полной закусок.

— Это лучшие снимки в моей жизни — кричал он и плакал. Столько лет, столько лет. Спасибо ребята- и он умчался. А вскоре его снимки облетели всю страну.

Мусичка умерла на следующий день. Она не донесла палку колбасы до наших дверей всего пару метров. Котя положила головку на еду, которую несла нам, своим котятам, и тихонько уснула. Новость быстро разнеслась по нашей улице, и все, побросав свою работу и магазины, собрались вокруг маленького серого тельца заботливой нашей мамочки. Мы осиротели. Некому больше будет кормить нас и облизывать каждое утро шершавым ласковым язычком. Все работники нашей фирмы высыпали на улицу, не стесняясь, плакали. Даже злой старый начальник вышел и стоял молча. Мы нашли большую красивую коробку, куда каждый положил самую свою дорогую в жизни вещь. Потом туда же положили и нашу любимую мамочку. После чего мы наняли автобус и поехали за город, где нашли большую полянку с раскидистым деревом, где и похоронили нашу котю.

А на следующий день возле дверей нашей фирмы оказались пять. Нет, вы себе можете представить – ПЯТЬ маленьких котят. Начальник опять прыгал посреди фирмы и кричал так, что дрожали стёкла. Он всем объяснял, что невозможно так работать. Что у него уже дома две кошки и так совершенно нельзя. И что это фирма, а не кошачья гостиница. После чего ушел к себе в кабинет, хлопнув дверью. А на следующий день его поймали на горячем. Он ползал на коленях вокруг котят и, вытащив из кармана кусочки молочной колбасы, кормил их и объяснял, что эти злые и дурные тётки ничего не понимают в котятах и кормят их чёрт знает, чем.

Котята лопали колбаску и ползали по злому начальнику, как по дереву, а тот счастливо смеялся. Потом он опять сделал страшное и злое лицо и, объяснив нам, что так совершенно невозможно работать, ушел к себе, хлопнув дверью. Но мы больше не боялись его. Мы улыбались.

в коллективной памяти семьи.

Однажды Пётр Ильич вместе с женой Анной Борисовной отправился по делам в Богучар. Пешком, так как автобусное сообщение отсутствовало. Путь неблизкий, пять километров по шоссе, вымощенному булыжником. В Богучаре пара задержалась, возвращаться домой пришлось затемно.

На безлюдном участке шоссе, почти в полной темноте навстречу им показались две фигуры с явно недружественными намерениями. Короче – обычные грабители, которых после войны можно было встретить в любом уголке страны.

Пётр Ильич был в офицерской форме, рядом – жена, встреча с бандитами не сулила ничего хорошего.

Увидев, что опасности не миновать, Анна Борисовна громко спросила Петра Ильича:

– Петя, а пистолет у тебя с собой?

– Конечно, – ответил тот.

Неизвестные, услышав этот короткий диалог, убрались с дороги, не тронув пару. Они знали, что после войны офицерам некоторое время разрешалось ношение личного оружия, и проверять его наличие на себе бандитам как-то не хотелось.

Пистолета у Петра Ильича, кстати, не было, но находчивость Анны Борисовны сработала.

– тем (для пассажира) дешевле каждый километр полета. Если же учесть еще и 50% скидку для учащихся, то сегодня просто никто не поверит, за какие, по сути дела, копейки я без конца летал по этому "кругу". Мой директор не возражал: лишь бы я был на сцене в назначенный день и час, предлагал мне безналично перечислять всю мою зарплату в аэропорт – я бы экономил на налогах.

С "круговым билетом" мне нужно было в каждом городе маршрута прийти к диспетчеру, отстоять пару часов в очереди и забронировать место на следующий рейс. Быстро убедился, что хороших компьютеров и связи у авиации нет, а хороший бардак есть. Изучил их пометки на моих билетах при бронировании, попробовал "бронировать" себя на понравившиеся мне рейсы сам – и даже сам не ожидал, насколько же это лучше, чем в очередях толкаться. Приезжаешь в любой аэропорт, не боясь опоздать, выбираешь себе рейс и гордо идешь себе на посадку, даже если объявлено, что ни одного места нет. Для тебя то уж найдут одно местечко, как миленькие, чтоб премию какую-нибудь не потерять. Так всегда и делал, но один раз "влетел по-крупному".

Прибыл я во "Внуково", помнится, 16 июня утром, а вечером у меня в Сочи концерт в 20:00. И вот тебе на – на всех 32 рейсах на Сочи объявление: "задерживается по метеоусловиям". Просидел сутки в аэропорту – ни один рейс не улетел. Накрылся этот мой концерт в Сочи. Сижу, точнее, уже стою – народу навалило, сесть некуда — вторые сутки. Накрылся мой второй подряд концерт в Сочи. Не уволят, конечно, нашли, небось, мне замену, но уж разборка-то меня ожидает. И тут наступает 18 июня. В 21:15 у меня передача на Сочинском ТВ, и если я ее сорву, то "голубой огонек" для меня погаснет навсегда, как пить дать. "На работе еще можно как-то халтурить, но на халтуре можно только изо всех сил работать" — таков суровый закон для всех музыкантов (иначе ведь ни на какую "халтуру" больше не позовут). Я стою 3-е сутки, прислонясь к какой-то колонне в бескрайней толпе застрявших пассажиров и теряю последние капельки надежды. Вдруг, о чудо! Между отмененными и отложенными рейсами на Сочи внезапно вспыхивает: "начинается РЕГИСТРАЦИЯ И ПОСАДКА на рейс 545 (к примеру)". Уверенным росчерком своей шариковой ручки немедленно "бронирую" себя именно на этот рейс, и — к выходу на посадку.

Дальше дела почему-то развиваются не по привычному сценарию. Вместо обычного переполненного "скотовоза" ко мне, одному-одинешеньку пассажиру, подкатывает шикарный огромный автобус с водителем в белых перчатках, и он даже вдруг помогает мне втащить внутрь салона мой чудовищных размеров, затертый и навеки перепачканный рюкзак (о нем отдельно, в других историях). Я понимаю, что мне оказывается очень большая честь, но отчего-то возникает тут же и нехорошее предчувствие, и не зря возникает... Ё

У трапа самолета стоит, кого-то поджидает черная "Волга". По характерно оттопыренным локтям двух мужиков, что из нее вылезли мне навстречу (как будто им что-то мешает подмышками), я уже догадываюсь, о чем будет речь.

Я уже встретил типа с такими локтями на рейсе Москва-Ленинград. Ему непременно хотелось одному сидеть на всем первом ряду возле кабины пилотов, а я пришел раньше него и уже там уселся. Так вместо того, чтобы показать мне с самого начала, что именно у него подмышками, а еще лучше – служебное удостоверение, этот м*дак начал меня из моего места силой выдергивать, немножко ушибся, а я имел в результате крупные неприятности.

Эти же двое ребят точно ждали кого-то еще, но никак не меня. Попросили меня показать билет и документы, а затем оттеснили меня в сторону, потому что подвалили два роскошных, (еще лучше "моего") автобуса и оттуда стали выходить и подниматься по трапу какие-то очень серьезные и важные на вид люди. Кто они были – так и не знаю, не до них было, кажется иностранцы. Мне объявили, что ни одного свободного места во всех салонах самолета нет и, чтоб я "уходил к тем, кто меня на этот спецрейс умудрился забронировать".

Утопающий хватается за соломинку, я был в точно такой же ситуации.

Поэтому я спросил у проходящего мимо меня экипажа: "А разве отменили правило, что кто первым к трапу пришел, того и сажают в самолет первым в такой ситуации? Я же вперед них к трапу подъехал, вот и пускай кого-нибудь из этих "важных гостей" на перрон высаживают, а меня везут.

У меня тоже есть важная причина быть на этом рейсе – ТВ срывается".

Штурман (-кажется, остальные уже в кабину прошли-) говорит: "Если бы ты знал, кого мы на этом рейсе в Сочи везем – не просился бы к нам на борт, об этом и речи быть не может". Говорю ему вдогонку: "У меня бутылка коньяка в мешке — она ваша". Тот тормознул у входа и кричит мне сверху:

"Мы в полете не пьем. Нам нельзя!" Я успеваю крикнуть: "Так ведь после полета – можно!" Дверь самолета захлопывается, но вроде бы донеслось из-за нее: "Доложу командиру..."

Самолет поволокли тягачом на взлетную полосу, уехал трап, а все три автобуса ("мой" и их ) уехали еще раньше. Я долго бреду по пустынному летному полю со своим мешком, никому ненужный, назад, в полную безнадегу. Но что это!? Сзади доносятся крики: "Давай нам вон того, с рюкзаком, с телевидения!" Это весь наш замечательно красивый в своей "Аэрофлотовской" форме экипаж столпился в открытой двери самолета и дает целеуказания, подлетевшему к ним милицейскому патрулю. Патруль мчится ко мне, хватает меня в машину и — к самолету. Вдалеке уже разворачивается трап и едет обратно, к нам, а бедная дежурная по посадке на полной скорости чешет наперерез трапу. Вспрыгивает на него на ходу: ей же голову оторвут, если она у меня посадочный талон не оторвет у билета.

Заботливые стюардессы извиняются, что для меня нет места – мне придется сидеть на длинной скамье у выхода. Я тотчас же на этой скамье вырубаюсь – не спал трое суток...

Посадка. Двигатели молчат. Просыпаюсь от горячей (хотя и вполголоса) и очень интересной дискуссии прямо над моей головой. А именно, на словах:

"Что ж ему голову, что ли, разрубать будем?" Пытаюсь встать – не тут-то было. Я заснул, оказывается, прислонившись головой к щели между дверью и корпусом самолета, за бортом были обычные минус 60, внутри намерз, как обычно, лед, который бортпроводники, как обычно, пришли сколоть топориками, чтобы затем открыть дверь наружу. Необычно было только то, что на этот раз в лед вмерзло пол- моей головы с длинными (кто бы сегодня поверил) волосами. Подъехали к трапу автобусы за важными пассажирами, уже стучат в дверь снаружи: "Вы что там – уснули?"

Какой там уснули – идет лихорадочная работа. Стюардессы льют мне на голову горячую воду, экипаж крошит лед вокруг головы мелкими, частыми ударами обратных концов ножей. Сразу видно — инженеры. Обомлевшие пассажиры (такого они еще не видели) стоят в проходе и наблюдают.

Начинают отрезать мне волосы у самых корней, но командир твердым голосом это пресекает – "Вы что – ему ж сейчас на телевидение!". Наконец, я сижу все еще с кусками льда на голове, но пассажиры уже могут выходить.

Выходя последним, достаю обещанную бутылку. Экипаж в один голос – "Нет, не возьмем. Мы ж тебя так намучили". Я им возразил, что они просто обязаны теперь выпить за мое здоровье, чтоб у меня менингита от этого проклятого льда не случилось.

в 10 утра прибытие, в 13.00 интервью, в 17.00 назад в Москву. Ну, состоялось интервью, душевно поцапался Георгий с господином президентом насчёт эстонских войск во время войны, и едет себе вечером назад, аки зайчик.

Заходит в купе пограничник. Всех проверил, а на Георгии застрял. Смотрит в паспорт ледяным нордическим взором — смотрит на Георгия. Снова паспорт — снова на Георгия. И так, без преувеличения, раз десять. Георгий в целом весьма равнодушный и по[фиг]иcтичный мальчик, но тут уж проняло даже его.

— Что-то случилось?

— (с характерным эстонским акцентом) Нетт, ниччего.

— А в чём дело?

— Вы въеххали в Эстоннию сегодняа в десятть утра, ферно?

— Да, верно.

— А уесшаете в этот же тень, в пятть феччера, ферно?

— Собственно, да.

Пограничник замолкает. На его лице отражается сложная гамма чувств. Ощущение, что внутри лица стража границы кто-то ползает, и он борется с самим собой. Георгий озверел.

— Какие-то проблемы? — спросил он уже повышенным тоном.

— Нетт, никкаких, — сообщил эстонский пограничник, возвращая паспорт.

— Проссто вы как-то оччень быстро переммещаеттесь.

Занавес.

(с) Zотов