не потому, что он храбро сражался под Курском, и не потому, что его бригада первой форсировала Днепр. Главным его подвигом был и навсегда останется отказ расстрелять мирную демонстрацию рабочих в Новочеркасске в июне 1962 года. Несмотря на повторенное несколько раз распоряжение начальства стрелять по демонстрантам на мосту через реку Тузлов, Шапошников категорически запретил подчиненным ему танкистам и мотострелкам открывать огонь. "Не вижу перед собой такого противника, которого следовало бы атаковать нашими танками", — ответил он члену политбюро ЦК КПСС Микояну и выключил рацию.

Рабочие Новочеркасского электровозного завода вышли на демонстрацию потому, что накануне им было объявлено о снижении зарплаты на 30 процентов, одновременно радио сообщило о повышении в СССР цен на продукты тоже на 30 процентов. По пути к горкому КПСС демонстранты несли с собой плакаты с портретами Ленина и коммунистическими лозунгами.

Единственным "крамольным" лозунгом был плакат "Хрущева — на колбасу!". Когда охранявшие горком автоматчики открыли по людям огонь, Шапошников пытался остановить бойню, но этими стрелками распоряжался лично командующий округом генерал Плиев и расстрел продолжился, пока площадь не оказалась буквально заваленной трупами мужчин, женщин и детей. Это был почти полный аналог николаевского Кровавого воскресенья. Один из младших офицеров, осознав масштаб трагедии, тут же на площади застрелился.

Шапошников был уволен из армии за неподчинение приказу и исключен из КПСС, но после этого стал распространять письма с информацией о Новочеркасской трагедии по стране и миру. Благодаря ему о расстреле рабочих узнали за рубежом.

"…Партия превращена в машину, которой управляет плохой шофёр, часто спьяну нарушающий правила уличного движения. Давно пора у этого шофёра отобрать права и таким образом предотвратить катастрофу".

"Для нас сейчас чрезвычайно важно, чтобы трудящиеся и производственная интеллигенция разобрались в существе политического режима, в условиях которого мы живём. Они должны понять, что мы находимся под властью худшей формы самодержавия, опирающегося на огромную бюрократическую и вооружённую силу".

"Нам необходимо, чтобы люди начали мыслить, вместо слепой веры, превращающей нас в живые машины. Наш народ, если сказать коротко, превращён в политически бесправного международного батрака, каким он никогда не был".

Эти слова обрекали его на долгую опалу и даже тюрьму. Шапошникова обвинили в измене родине, и только благодаря заступничеству маршала Малиновского, воевавшего с ним на Курской дуге, обвинения были сняты. Всю жизнь генерал казнил себя за то, что не повернул оружие против убийц в военной форме и не встал на сторону рабочих. И все же в той ситуации он был единственным русским офицером, отказавшимся стрелять в собственный народ.

Генерал-лейтенант Шапошников пережил Советский Союз, был полностью реабилитирован и в свои последние годы пользовался огромным уважением коллег-офицеров и жителей Новочеркасска. Он остался в народной памяти героем-военным, который впервые в жизни отказался выполнить приказ. Тем, который не стрелял.

Ездила в командировку на завод в Провансе. Жили в Авиньоне, до завода 40 км — сняли машину. Ездили специально не по скоростной трассе, а по параллельной старой дороге на Париж. Она пролегает через массу деревень и очень живописна — по краям растут старые платаны, в деревеньках попадаются очень симпатичные дома.

Вот в одной такой деревне все и случилось. Ехали медленно — и ограничения есть, и лежачие полицейские, да и дорога узкая — по одной полосе в каждую сторону, но с разделителем.

Дело было после обеда — а за обедом все уважающие себя французы бутылочку красненького сухого обязательно раздавят. Мы народных обычаев не нарушали, поэтому состояние у нас было умиротворенное и расслабленное.

Ползем себе — и видим, как чуть впереди на углу улицы два мужика ставят вдоль стены дома переносную металлическую решетку — такую, как при всяких публичных мероприятиях используют, чтобы перегородить улицу. Ну мало ли, зачем...

В тот момент, когда мы поравнялись с решеткой, один из мужиков попытался на нее взгромоздиться, не удержался, упал сам и решетку повалил. Прямо на нас. Она упала на переднее крыло и свезла краску на бампере. С водительского сиденья, где сидел представитель завода здоровенный француз с бритым черепом по имени Эммануэль раздалось звучное "Merde! " По инерции мы еще проехали метров 15.

Встали. Посмотрели. В общем-то, фигня — каким-то чудом даже вмятин не было, фара не задета. Только непонятно — что теперь делать, следы падения-то все же очевидны, а машина съемная, завтра уезжаем, ее надо сдавать. Да и Эммануэль за рулем сидит незаконно — машину мы сняли без него, вести ее он права не имел. Да и винца выпили...

Тут абориген Эммануэль нам и сообщил, что при ДТП без жертв полицию вызывать не нужно, а можно просто заполнить для страховой компании соответствующий листок (у нас они тоже есть, с двумя машинами), обе стороны подпишут, координаты оставят — и пусть страховые разбираются.

Все бы так, только у нас-то ДТП не с другим транспортным средством, а вовсе даже с человеком. Как тут быть? Пошел наш Эммануэль с обидчиком потолковать. Тот отпираться не стал, дал свою визитку — и стали они с Эммануэлем эту самую бумажку заполнять вдвоем. И в полном согласии быстренько так ее заполнили — минуты за три, при этом Эммануэль все время хихикал. Поскольку по-французски никто из нас толком не говорит (разве что Мсье, же не манж па сис жур), то нам, естественно, было любопытно — а чего это он расхихикался-то? Тут он нам и сообщил — мужик-то этот сам страховой агент, а на рещетку лез, потому что вызвал его хозяин дома по страховому случаю — надо было ущерб зафиксировать на крыше дома. Вот и зафиксировал.

Машину, кстати, на следующий день сдали без проблем — девчонка за стойкой даже смотреть ее не пошла.

— Зачем? У вас же страховая карточка заполнена, и данные другой стороны указаны...