выездов и мы даже надеялись, что может дочка родится свободной... Казалось бы...

Но год закончился, а зуд у товарищей остался. И вот опять — очередное вторжение, опять на кого-то напали. Не на Венгрию, и не на Польшу, даже не на Чехословакию… Нет, на этот раз — на Афганистан.

Ну, естественно, опять международные санкции, опять с нами никто не дружит. То нам чего-то не продают, то ещё что-нибудь. Но нам эти санкции, как идиоту сотрясение мозга. Коль так будем бомбить Воронеж. На этот раз нам не продают трубы большого диаметра, чтобы газ мы не могли в Европу гонять.

Но раз фиг нам трубы, фиг нам газовый бизнес, то фиг вам евреи, фиг вам технический прогресс. "Выбирайтесь своей колеей". И больше уже никого не выпускаем. Как говорили в метро дежурные – "Осторожно двери, то бишь ворота тюрьмы закрываются…захлопываются с лязгом.. почти на десять лет.

Приходит сообщение явиться в наш московский ОВИР, за ответом на заявление, в понедельник(!). А понедельник — день отказной. Так что вопросов у нас уже не было: всем всё понятно.

Приезжаю.

И именно в этот понедельник как раз была очередная годовщина рождения того же самого вождя, предводителя с Воробьиных гор

Кабинет замначальника ОВИРа — товарища Зинченко.

— Я должен сообщить вам неприятные известия.

Тут, понятное дело, всё и так было ясно. Но я вдруг разыгрался и отвечаю:

— Да ну, бросьте, я вам не верю.

Он опешил:

— То есть, как это не верите? Я тут целый майор перед вами, при исполнении, а вы…

— Ну как же, — говорю, — вы в такой день вызываете меня, чтобы сообщить неприятные известия? Нет, вы, наверное, шутите. Не может быть, не верю.

Что-то майор как-то засомневался, загрустил

— Так решение-то не сегодня принято…

— Тем более! Но вызвали-то вы меня именно сегодня. Чтобы сообщить неприятное известие? Нет, не верю.

Ему стало как-то не совсем по себе.

— Ну, — говорит, — вы же можете ещё переподать …

— Да, конечно. Но вы сказали — неприятные известия. Неужели вот в такой день…?

Дальше ему совсем поплохело. Лысина аж вспотела. Я его прекрасно понимал: тут у него за дверью сидят сволочи, а там наверху — идиоты. Сейчас вот эта сволочь что-нибудь напишет тому идиоту и получит майор по шапке с кокардой. "что ты другой день не мог выбрать? Политическое чутье потерял? нюх утратил? На пенсию пора? "Скажи еще спасибо, что ГУЛАГ то на переучет закрыт… пока.

У товарища шея стало багровой. А думаю — ну как инфаркт? Еще и статью получу.

— Ладно, ладно, — говорю – пошутили, и хватит. Причину назовите

Приосанился, перевёл дыхание и так уж солидно:

— Ну к вам лично у нас никаких претензий нет. Вы же шахматами занимаетесь?

— Правильно, шахматами. (прямо все знают)

— А вот ваша жена десять лет назад имела третью форму допуска по секретности. Поэтому мы её задерживаем.

Третья форма допуска — если кто не знает, это вообще никакая. Первая — это ещё куда ни шло, вторая — более-менее, а третья — просто формальность, тьфу, просто анкету заполнить

Но перед тем, как заняться шахматами, под моим началом был большой технический отдел. Среди прочего мы делали формирователь меток времени в космосе и прочие поделки. Не спрашивайте – что это – не скажу, не знаю. Вопрос производственный, но техническому отделу "до всего есть дело". Прямо как партии тов. Свердлова. То есть, то, что 17летняя девочка, в начальной какой-то позиции 10 лет назад имела 3-ю(!) форму допуска на фабрику термобигуди, они знали, а что начальник конструкторско-технологического бюро год назад работал с изделиями для их очень секретного космоса – таки нет. Вот такая у них была информация. Ну они, конечно, как всегда, хотели как лучше…

А началось все с того, что некий Шурик Трофимов попытался через какого-то своего школьного приятеля пристроить моё личное, совершено стороннее, не секретное изобретение какому-нибудь иностранцу. Наивность как у Фроси Бурлаковой, да и приятель к тоже оказался кагэбэшником. А это низя, потому как хоть изобретение и твое, но оно принадлежит всему советскому народу. Правда я этому народу его предлагал – мне сказали как, в свое время, Мандельштаму на принесенные им в редакцию стихи – "не треба!". У него ещё какие-то предложения были дяденьке иностранцу. Короче — Шурика арестовали, а ко мне пришли с обыском. Семеро! (семером держать наверное). И семь часов (с 5 до 12) что-то искали, потом ночью отвезли меня на Лубянку, на заднем сидении их волги, промеж двух рыцарей то ли плаща, то ли кинжала.

_Кстати, эти семь человек? это обидно как-то: к другим приходили по одиннадцать, а то и по семнадцать человек. Меня по какой-то другой категории пустили.

Ну ладно, простим. Грех. Они потом исправились. Владимову, автору "Верного Руслана" шины спускали, кололи. А мне, когда дали разрешение на выезд, подрезали тормозные шланги и я на ледовой дороге машинку то разбил, но жив остался. Машинку бросил у подъезда. Ну так и что – все бросили – книги, письма, фотографии, записные книжки, номера телефонов (на том свете не понадобятся). Из всего заработанного за всю длинную, неинтересную жизнь можно было взять только 90(!) долларов на всю оставшуюся. Очередной грабеж, на сей раз, слава богу, последний!

Прислали уведомление на службу. О чем? Состав найден? Нет? О чем?

У меня был интересный отдел — небольшой, но с семью разными направлениями, семью подотделами. Народу немного, процентов шестьдесят — женщины.

До этого существовал общий технический отдел, которым руководил Слонов. Он был практически и главным инженером, и директором завода одновременно — настоящий диктатор. В какой-то момент против него начался настоящий поход: его власть решили ограничить, и отдел разбили на три части.

Отдел главного конструктора остался за ним. Отдел главного технолога возглавил Толя Громов — правда, это было уже позже, после меня. А конструкторско-технологическое бюро, куда вошло всё остальное, досталось мне.

А что именно "всё остальное"? Бюро рационализаторских предложений и изобретений — то есть все вопросы дополнительных заработков: кому дать премию за рацпредложение, кому не дать, что оформить, что завернуть. Отдел технической информации с технической библиотекой. Множительная техника — в те времена это была вообще фантастическая редкость и огромная ценность.

Сделать копию книги было почти негде: техники практически не существовало. Даже элементарно отксерить нужную страницу было проблемой. Книг тоже не хватало — кроме партийной агитации, Ленина, "Истории КПСС" и тому подобного.

В Российская государственная библиотека (тогда Ленинской библиотеке) копировальные машины были, но очереди — невозможные, совершенно нереальные. Некоторые вещи можно было копировать в Библиотека иностранной литературы, которой руководила дочь Косыгина. Ещё одним специфическим местом была ГПНБ — Государственная публичная научно-техническая библиотека. Туда мы просто приходили, опускались в подвал, вставали в небольшую очередь и спокойно снимали нужные материалы. Это занимало немного времени и стоило недорого, но касалось только технической и учебной литературы — не более того.

А художественная литература? Тут уже было сложнее. Как у Галича: "Эрика" берёт четыре копии — и этого достаточно. Нет, недостаточно. Это тоже был дефицит.

Плюс ко всему у меня был спирт — в связи с той же множительной техникой. В общем, со мной все дружили, и я был "богатый жених". Девушки пытались со мной флиртовать, а взрослые дамы смотрели с особым интересом: у них были дети, которым предстояло поступать в институт, потому как, однажды произошёл такой эпизод. Подскочил какой-то человек: то ли от тёти Мани, то ли от дяди Вани с просьбой — у него сегодня сын сдаёт экзамены, нельзя ли как-то посодействовать.

Я звоню Борису Николаевичу, моему бывшему коллеге и приятелю:

— Борис Николаевич, слушай, у тебя сегодня будет сдавать такой-то. Посодействуй, пожалуйста.

— Нет вопросов, конечно, всё будет сделано.

— Спасибо.

Женщины в отделе были потрясены. Заахали, с подкатами, с намеками — вот бы кто так позвонил насчёт моих детей — а у всех дети поступают, конечно. Это дошло и до начальника отдела кадров, и до начальника первого отдела — у него тоже была дочь. Он тоже стал со мной крайне ласков, любезен и нежен. А к моим сотрудникам я изначально был ласков и нежен — дать отгул (за прогул), отпустить раньше, ходатайствовать о прибавке, повышении… Потом, тот, кто пришел за мной оказался человеком суровым и строгим, правильным в общем, им повезло!

А пока пришла та самая бумажка от КГБушки. В результате я, естественно, сразу написал заявление об увольнении — конечно, "по собственному желанию".

Вот что интересно: как писали — "народ и партия едины". Оправдываются все преступления властей, в том числе и самые страшные. (80% их приписывали гитлеру и империалистам, а 20% всячески умалялись, оправдывались, оспаривались, фальсифицировались). Мы же и сейчас это наблюдаем, уж и партия та не совсем у власти. У власти, конечно, но не напрямую, как бы из подполья. А уж тогда! Чего, только я не услышал. И что "шпионы воду отравили самогоном", и что "хлеб теперь из рыбной чешуи", и даже: "да сосед мой на Берию похож".

Ситуация в отделе напоминала рассказ Натальи Рапопорт — о том, что ей пришлось выслушать после ареста отца, профессора Рапопорта, проходившего по делу врачей. Я недавно слушал её интервью. Она тогда была четырнадцатилетней девочкой. Отца арестовали вместе с рядом других фигурантов. Правда, это был уже самый конец истории: вскоре сдохла эта скотина, и всё закончилось. Но какое-то время её успели основательно помучить — и в школе, и во дворе. Бросали грязью, лезли под юбку, издевались как могли.

Не хочу сказать, что ко мне кто-то лез под юбку, но в душу наплевали от всей их души.

Из всех прежних прихлебателей только один человек — ведущий конструктор слоновского отдела, Слава Волознев — продолжал приходить ко мне, садился и говорил:

— Пошли обедать.

Я его гнал:

— Уходи, не светись. Я токсичен по нынешним временам.

А он отвечал:

— А мне плевать на них.

Мои знакомые говорили:

— Приставлен. Немолодой? Наверное, полковник.

Но потом приказ об увольнении отменили — не нашли какой-то нужной бумажки, и всё временно остановилось. Я об этом уже знал, а они — ещё нет.

Какой ужас их тогда обуял! Поторопились натолкать в бочку, а начальник-то остаётся. И теперь... хоть стреляйся.

там считали дюжинами. Меры были привязаны к конкретным практикам — "акр" означал площадь, которую один человек может вспахать за день и потому в горах он был меньше, чем в долине.

В 1791 году французское Учредительное собрание поручило Академии наук создать универсальную систему мер. Принцип выбрали красивый: метр должен составлять одну десятимиллионную часть четверти земного меридиана. Тогда два астронома — Жан-Батист Деламбр и Пьер Мешен отправились в семилетнюю экспедицию, чтобы триангуляцией измерить дугу меридиана от Дюнкерка до Барселоны. Это было время террора, войны с Испанией и оккупации. Их арестовывали как шпионов, ставили под подозрение в революционных трибуналах, обвиняли в роялизме (поскольку они работали с дореволюционными астрономическими таблицами). Деламбр завершил северную часть, Мешен застрял на юге — и в Каталонии обнаружил в собственных измерениях ошибку, которую он скрыл от коллег. В результате платиновый эталон метра получился немного длиннее десятимиллионной части меридиана. Метр распространялся по миру медленно: Франция — 1799, Нидерланды — 1820, Германия — 1872, Россия — 1899, США так до сих пор полностью не перешли на метрическую систему. Это приводило ко множеству ошибок и аварий.

До 1841 года каждый английский механический завод нарезал болты со своим шагом и углом профиля. Это означало, что если у вас сломался болт на станке Манчестера, заменить его в Шеффилде было невозможно. Инженер Джозеф Уитворт обошел главные британские заводы, измерил болты, усреднил параметры и в 1841 году предложил единый стандарт. Это первый в истории успешный промышленный стандарт международного уровня — британская резьба распространилась по всей империи и за ее пределы, а потом конкурировала с американской резьбой и метрической ISO. Именно отсюда начинается взаимозаменяемость деталей, без которой немыслимо массовое производство.

В Британии 1830-х годов шла настоящая война за стандартную ширину железных дорог. Существовали две разные системы (Стефенсона и Брюнеля) и в местах их пересечения пассажиры были вынуждены пересаживаться, а грузы — перегружаться, что вызывало хаос. Парламентская комиссия приняла закон, обязавший все новые линии строить в стефенсоновской колее. Аналогичная история произошла в США в 1886 году, когда всего за два дня около 13 000 миль южных железных дорог одновременно перешили с пятифутовой колеи на стефенсоновскую, чтобы интегрироваться с северной сетью. Это была крупнейшая инженерная операция XIX века, и о ней почти никто не помнит.

В 1778 году французский оружейник Оноре Бланк в присутствии американского посла Томаса Джефферсона продемонстрировал, как из ящика случайно перемешанных частей мушкетов можно собрать рабочее оружие, не подбирая детали. Это произвело на Джефферсона огромное впечатление и он привез эту идею в США и хотя сама система во Франции после Революции заглохла, в Америке ее подхватили государственные арсеналы, на которых была налажена машинная нарезка стандартных частей. Сначала стандартизация распространилась на оружие, потом на швейные машины Зингера, велосипеды, печатные машинки и в итоге автомобили Форда.

Железные дороги были бы невозможны без стандартизации времени. До 1883 года в США каждый город жил по местному солнечному времени, и разница между Бостоном и Нью-Йорком составляла около 12 минут. Для пешехода это не имело значения, для дилижанса — тоже, но для железной дороги это был кошмар: расписание на крупной американской ветке могло включать до сотни локальных времен, и это было одной из главных причин крушений. Уильям Фредерик Аллен, секретарь съезда железнодорожных управляющих, разработал систему четырех часовых поясов и убедил все главные дороги страны принять ее одновременно — в полдень 18 ноября 1883 года американские города перевели свои часы на единое поясное время. Многие города сопротивлялись, но проиграли. Через год в Вашингтоне состоялась Международная меридианная конференция, которая приняла Гринвич за нулевой меридиан и установила систему мировых часовых поясов.

Была длительная война за концертное "ля" — 440 герц. Высота ноты ля первой октавы "плавала" с XVII по XIX век: в Венеции XVII века "концертный тон" (mezzo punto) звучал примерно на современных 460 Гц, в немецких церквях XVIII века тот же ля разных органов гулял от 380 до 480 Гц — то есть разница между двумя "ля" в соседних городах могла быть больше полутора тонов. Бах, переезжая из Лейпцига в Дрезден, переделывал свои кантаты, потому что иначе певцам было невозможно их петь. В XIX веке оркестры повышали строй, потому что более высокий тон дает более яркое и звонкое звучание духовых, а каждый дирижер хотел блистать. Это разрушало голосовые связки певцов, особенно сопрано — Верди в 1884 году яростно протестовал и предлагал зафиксировать "итальянский ля" на 432 Гц, который тогда считался разумным компромиссом. После долгих споров Международная конференция по стандартизации в Лондоне в 1939 году приняла решение: концертный ля = 440 Гц. Интересно, что главным аргументом была не музыка, а радиовещание: BBC и другие национальные вещатели остро нуждались в общей точке для трансляции концертов, и нота-камертон 440 Гц транслировалась в эфире как технический сигнал.

Была война за количество клавиш у фортепианной клавиатуры. Победил стандарт фирмы Стейнвей, утвержденный в 1880 году — 88 клавиш: 52 белые и 36 черных. У клавикордов и клавесинов XVI–XVII веков было 4–4, 5 октавы, у молоточкового фортепиано Кристофори (1700-е) — около 4, 5, у инструмента, на котором работал Бетховен — 6 (отсюда "лишние" сонаты, не помещающиеся на старых инструментах). Лист и Шопен играли на 7-октавных. Стейнвей добавил еще четверть октавы вверх и три ноты вниз — частично из коммерческих соображений (чтобы инструмент был больше, чем у конкурентов), частично потому, что некоторые композиторы это требовали.

Была война за стандарт MIDI, который спас электронную музыку потому, что в начале 1980-х каждый производитель электронных синтезаторов (Roland, Yamaha, Korg, Sequential Circuits, Oberheim, Moog) использовал собственный закрытый протокол связи между инструментами. В результате студийная электронная музыка уже существовала, но ее нельзя было легко интегрировать — подключить синтезатор Roland к секвенсору Sequential Circuits было невозможно. Производители смогли договориться и протокол MIDI был опубликован полностью бесплатно, без лицензионных отчислений. Без MIDI не было бы ни современной поп-музыки, ни домашней звукозаписи

Была война за стандарт контейнера и "Война токов" — за стандарт электроснабжения (постоянный против переменного), долго шла война за стандарт раскладки клавиатуры. Были войны за размер кредитной карты, водительских прав, пропусков на работу, гостиничных ключей и транспортных карт.

Были и проигранные войны, в которых стандарта достичь не удалось (и уже не удастся). В результате сегодня в мире сосуществует около 15 несовместимых типов розеток.

Из сети

кто из латышей это вспоминает. Второе — когда шведы захватили Латвию, Россия подсуетилась и выкупила Ливонию. Почти на 200 лет власть перешла к России (сохранилось местное дворянство, немецкое). Ну, и оккупация (сорри, это самое верное определение, без обид!) Прибалтики в 1940-м и тот страшный год. Напади Германия в сороковом году, или напади Россия на Латвию 400 днями позже — русские не были бы врагами, а освободителями. Но было так, как было, и освободителями пришли немцы годом позже. К тому времени русские успели досадить значительной части латышей ссылками и конфискациями, расстрелами и депортациями — не церемонились. Местами дичь творили.

В итоге у латышей был повод идти мстить русским. Он у них там до сих пор висит в воздухе, искусно подпитываемый элитой и Западом. Но всё вышеперечисленное — это моё личное мнение, сами латыши свою историю не так хорошо знают.

Что плохого Латвия сделала русским? До революции ничего не припомню, хотя... Когда-то в Латвию пришли "моравские братья", сектанты протестантские (1737-й где-то) и потомки гуситов чешских, количеством целых 5 человек. Проповедовали они жизнь без греха, и латыши уверовали. Тюрьмы опустели, суды без дела сидели, и свершилось страшное! Народ там перестал пить растворы этанола. Доходы казны рухнули. По итогам, пришлось вводить войска и силой заставляли восполнять недоимки. А монахов тех изловили, да. Интересная история в моем вольном пересказе: )

Потом революции. 1905-1907 в Латвии знатно полыхнуло, Россия прислала казаков. Подавляли кроваво, но те латыши, кто выжил — о, там целая песня. Но это долго, перечислять их и дела их. Мне больше всех нравится сказ про Siege of Sidney Street — по итогам которой Англия запретила англичанам и гостям бегать с оружием по кингдому. Да-да, несколько латышей обезоружили всю Англию...

Прошло еще 7 лет, и Великая война началась. Латышей русские мобилизовали, что впоследствии породило тех самих красных латышских стрелков, полки которых много зла в Россию принесли. Революцию революцили, Ленина охраняли (и таки сохранили), отличились в Гражданской — слыхал я, что по Сибири долго детей пугали "спи тихо, а то латыши придут... " — говорят, что зверствовали те стрелки особо люто. Но там я не силен, лень мне архивными изысканиями заниматься. Вот если бы кто другой занялся этой темой? Вижу там перспективы для исследований "как латыши зверствовали" — может даже гранты дадут.

Интерлюдия. Далее 20 лет независимости Латвии от всех. Отношения с Россией — копия нынешних: народу всё пофигу, власти и газеты поливают соседей грязью. Латвия сконцентрирована на себе, Россия готовится к войне, засылает злых шпионов доблестных разведчиков и пропагандистов коммунизма в Латвию. Это добавляло напряженности.

Ну и подошла вторая война, кому отечественная, а кому мировая... Злые латыши дали Германии в 1943-м две полноценные дивизии ваффен-СС и несколько батальонов полицаев (эти отличились и в боях, и в карательных действиях). Но еще до этого латыши успели самоорганизоваться (с одобрения немцефф) и поубивать большую часть местных евреев. Припоминаете "команду Арайса"? А ведь в начале (1941)их было мало, под сотню. Это к 1943-му немцы "позволили" латышам набрать силу — подозреваю, что на это их подтолкнул Сталинград — по датам совпадает. До того тут была только "вспомогательная полиция" из местных. Но с 43-го положение изменилось, и латыши попали на фронт. Там много данных, не буду утомлять перечислением, но главное — были латыши с обеих сторон, как с русской, так с немецкой. И дрались хорошо, латыши вообще отличные солдаты. Так что русским они кровь попортили, и продолжают это делать, выходя 16 марта на прайды легионеров СС. Сейчас эти легионеры уже кончились, но они успели своих потомков натаскать.

После войны в тех местах, что СССР заграбастала в 1940-м, самые отчаянные ушли в партизаны. Это хохлы, литовцы, латыши и эстонцы. Много крови лесные братья попортили и своим, и чужим. Не давали скучать чекистам, облагали данью и террором местных крестьян... Продержались почти 20 лет, и кончились. Тоже неприятно для русских, но мелочи.

И, вот, пришел к концу воспоминаний. Может, что-то я не верно помню, но такая картина моего мира. Буду благодарен, если кто-то меня поправит и прокомментирует "да врешь ты всё, не было такого! " — но тут я прошу уточнений — а что тогда было?

Совсем забыл, еще одно страшное деяние латышей. Латышский Верховный Совет собрался и проголосовал за отделение Латвии от Союза. Чем еще подтолкнул разваливающийся СССР. Ужасссно! Отвратительно! Как они посмели!... (сарказма смайлик тут?)