В буквальном смысле. Квартира-то (комната вернее) служебная.

Написал всем братьям-сестрам во все концы Союза.

Один ответил — "Приезжай! Тут толковые и с образованием нужны".

Долго ли коротко ли, но через десять лет дед получил должность первого секретаря районного исполнительного комитета. Как сейчас начальник управы.

Райончик был еще тот — вроде аграрный, но поля родили только камни (последний "ледник" привет оставил). В райцентре — пекарня, мастерская по изготовлению гитар, да две школы с почтой.

Здание исполкома — покосившаяся изба.

Через год ровно дед поехал в республиканский центр — просить, чтоб поручили строить в райцентре заводы-фабрики.

Ему — да у вас даже исполком в избе! а вы — фабрики...

И тут дед достал районную "Правду". А там заметка: мол, первое что сделал новый секретарь исполкома, так это велел всем колхозам собранные при пахоте с полей камни не выбрасывать, а по машине отправить в райцентр. И фотка — новое здание исполкома из камней.

— Ну раз, солдат, ты себе каменные палаты выправил, то и фабрику построишь!

За следующие десять лет в городке построили тракторный завод, оптический, мукомольный, бетонный, больницу, еще две школы.... Теперь это симпатичный город на двести тысяч человек.

... про то, что камни пришлось класть самим исполкомовцам с дедом во главе, газета умолчала... да и дед до конца Союза не очень-то распространялся.

Тридцать лет, а уже лейтенант". У него, как и у многих его друзей, было тогда уже двое малолетних детей, и достаточно успешное продвижение по корпоративной лестнице, которое тоже прерывать ой как не хотелось. И задумали они с другом от этого призыва откосить. У друга дядя оказался генералом, поэтому и пошли они к тому за помощью. Чем же помог им тогда генерал? "Ребятки, — сказал он друзьям, — я вас очень хорошо понимаю, но ничем помочь не могу. Дело это серьезное, идет по всей стране, и загребут вас всех как одного. Единственное, что я могу, это дать вам хороший совет: прежде чем пойдете служить, вам придется проходить несколько комиссий, медицинских и не только. На каждой из них вам будут задавать вопрос, хотите ли вы служить. Так вот: отвечайте, что хотите, и тогда у вас будет шанс по крайней мере попасть в хорошее место. "Так и оказалось. Комиссий действительно было несколько, и ни на одной из них не забыли спросить, хотят ли те служить.

Как два стойких оловянных солдатика друзья отвечали, что хотят. Их товарищи по-призыву и несчастью думали, что эта парочка сошла с ума: вы чё, у вас же по двое детей; вы же через пару лет станете заместителями директоров и т. д. И сами, конечно же, отстаивали противоположное — куда нам служить; у нас семьи, дети, и прочее.

Нужно ли говорить, что мой отец был отправлен на службу в Евпаторию на центр дальней космической связи; что форму он носил только для вида; что оба года проработал по специальности инженером, получая при этом две зарплаты — одну инженера, а другую — офицера; получил грандиозный опыт работы с самыми передовыми на то время технологиями, а вернувшись, стал-таки заместителем директора. Когда же он называл имена тех пунктов, куда отправились отказники, то я их даже и не запомнил.

одним глазочком.

Глазочек расширился и потемнел.

Домой путешественник привёз удочки, блёсны, набор катушек и всё.

На допросе он лепил что-то про гипноз. Дескать, помнит слово "бонжур", потом свет погас и всё пропало — совесть, мораль, деньги.

Жена и дочь десять раз переспросили, не могли поверить. Они этого профессора вырастили, вскормили, вдохновили на изобретения, скучали по нему как дуры. И теперь он не даёт затолкнуть ему его удочки туда, куда заслужил.

Буквально за пять минут профессор избавился от ностальгии. В тот же вечер он переехал жить в институт. Во имя науки и здоровья.

Эгоист.

А всё что ему недосказали и недопричинили, по наследству перешло к зятю Серёже, который неосторожно жил в той же квартире.

В тот же вечер зять Серёжа узнал, что рыбалка порок, не смываемый ничем. И хоть сам он не рыбачил, всё равно горько раскаялся.

Серёжа втрое усилил помощь по хозяйству, заглаживал вину. Но всё у него выходило плохо.

Картошку он чистил как подлец, мусор выносил как негодяй.

Шли дни, недели, прощать его никто не собирался. Серёжа хотел не обращать внимания. Но женщины сами так умеют не обращать внимания, что жить не хочется.

Грабить и убивать он стеснялся, а другого способа вернуть профуканные профессором сапожки, пальто и кофточки не было.

Тогда Серёжа продал свой "Москвич". А взамен купил две шубы.

Шуба — лучший антидепрессант, думал он.

Но тёще и жене могла помочь уже только хирургия. Женщины не желали быть мохнатыми сибирячками, а хотели быть гладкими парижанками.

Когда шубы не понравились, у Серёжи погас свет.

Без всякого бонжура.

Он топором сделал из телевизора запас дров на зиму, поклонился и ушёл.

Что было дальше с той семьёй и беглым профессором никто не знает.

Теперь у него новая жена, юная художник по керамике. Её дипломная работа весит 800 килограммов. Пятьсот разноцветных тарелок, символизирующих рождение солнца. От коричневого, через синее к красному и жёлтому.

Серёжа на себе носил дипломную работу на четвёртый этаж без лифта, пред очи комиссии художников. Он перекладывал тарелки разными способами, плюя на риск радикулита.

И всё это со счастливым лицом.

Во-первых, я теперь философ, объясняет он. А во-вторых, Света меня называет котиком.

Тут выходит Света, говорит:

— Котик, ты когда сарай снесёшь? (дело было на даче).

Котик мгновенно кладёт шашлык и идёт сносить сарай.

Сразу видно, из профессорской семьи человек.

Это я к тому, что когда вы орёте, пытаясь кого-то улучшить, скорей всего, вы улучшаете этого кого-то уже не для себя.

(с)Слава Сэ.