Да простят меня фанаты футбола, для кого это знание, возможно, очевидно — а я вот в футболе так себе разбираюсь, для меня это открытие.

Короче, до 1970 карточек просто не было. Штрафы и удаления на поле передавались голосом судьи, причем на языке судьи — а игроки, понятное дело, были разного происхождения.

И вот, в четвертьфинале ЧМ 1966 года немецкий арбитр Рудольф Крайтляйн принял решение удалить с поля капитана сборной Аргентины Антонио Раттина за грубость. Раттин, не говорящий по-немецки, либо действительно не понял судью, либо сделал вид, что не понимает. Он отказывался уходить, требуя переводчика, из-за чего игра была остановлена на несколько минут. В той же игре братья Бобби и Джек Чарльтоны (игроки сборной Англии) получили от судьи устные предупреждения. Однако из-за шума стадиона и языкового барьера они об этом даже не догадывались и с удивлением узнали о своих штрафах только на следующий день из утренних газет.

Улаживать конфликт с аргентинским капитаном на поле пришлось английскому арбитру Кену Астону, который на том турнире был ответственным за работу судей. Ему же и пришла идея с карточками — по дороге домой, пока стоял на светофоре и по аналогии со светофором. Он предложил свою идею ФИФА. Инициатива была одобрена, и жёлтые и красные карточки впервые официально применили на следующем чемпионате мира в 1970 году в Мексике.

Fun fact: в той игре напоказывали множество жёлтых карточек, а вот первого применения красных пришлось ждать до ЧМ 1974 года.

Оказался на юбилее малозначащего литератора. Беда всех этих мероприятий - приглашенным неизбежно приходится произносить юбиляру хвалебные речи творческой направленности. Понятно, что говорят все одну и ту же шаблонную лабуду. Но у одних ораторов уже отработаны определенные навыки, и они рапортуют достаточно бодро, с хорошо поставленной интонацией. А вот у других ничего не получается, поскольку они умеют говорить только по существу, а никакого существа в творчестве литератора-юбиляра не наблюдается. Вот таким несчастным оратором оказался мой соосед, пришел его черед говорить речь, а он может выдать только несколько междометий и никак не может завершить свой спич. И вдруг он видит, что у юбиляра расстегнута ширинка, оратор мгновенно преображается и заканчивает на высокой ноте: "Но главная творческая черта юбиляра — он каждый раз раскрывается перед нами по-новому! "

У меня на работе есть один молодой парень. Его отец — известный изобретатель и главный инженер организации, занимающейся внедрением технических новшеств. Если бы не его авторитет, сын бы вряд ли попал на какую-либо работу. Это — один из самых больших раздолбаев, встречавшихся мне. Постоянно опаздывает, много и неряшливо ест. Нередко засыпает в кабинете. Но у него — золотые руки. К нему обращаются с любым вопросом, от починки испортившихся часов, причем любой марки, до восстановления сломанной шпильки женских туфель. Некоторые его технические решения, которые он применил при ремонте приносимых ему предметов и сложных гаджетов, делали их лучше, чем до этого. Есть только одна проблема: надо поймать его, пока не начал что-то есть или не заснул в кабинете. Понятно, что его отцу не стоит делать тест на отцовство. Здесь все ясно. Но как же странно природа передала от отца к сыну особенности личности, позволившие ему так многого добиться в жизни.

Рассказывал знакомый эмигрант в энном поколении, из казаков, сваливших ещё в гражданскую. Его дед осенью 45-го оказался в команде янки, вооруженной автогенами и сапёрными девайсами – им поручили распилить на металлолом японский тяжёлый крейсер, выброшенный ударной волной на мелководье в какой-то бухте в очень неудачном месте. Пилить предстояло тысяч двадцать тонн высокопрочной перекорёженной стали, возвышавшейся на десяток этажей над водой. Вдобавок крейсер был просто нашпигован неразорвавшимися авиационными бомбами и торпедами – их предстояло выковыривать теперь многие месяцы с риском для жизни. Кошмарный звук разрезаемого металла достал команду уже на вторые сутки. Вместо этого сюра, всем откровенно хотелось на берег. Потомок казаков предложил план, который был легко принят – неразорвавшиеся бомбы обвязали толовыми шашками и единой системой проводов, чтобы сдетонировало. Щедро добавили и своей взрывчатки в критических точках конструкции.

Бухнуло так, что во всей бухте всплыла рыба кверху брюхом, а в порту вылетели бы все стёкла, если бы не были выбиты раньше. Когда осела пыль, стало ясно, что фронт работ значительно сократился – собственно, всем пора было на берег. Пилить было уже в общем нечего. Наш человек в американском флоте улыбнулся и сказал моргающей от ужаса команде: "Зато вон ухи теперь сколько…"

Как кошка со мной телепатически говорила.

Когда 20 лет назад я приехал в Америку, я не гнушался никакой работой. Мыл машины, развозил больных в госпиталь, был секъюрити. При этом учился в колледже, чтобы поднять язык и получить стипендию. Секъюрити я работал ночью на кладбище машин. Ночью хорошо. Никого нет, можно поспать и сделать домашнее