хороший человек с редким, особенно в таком наборе, именем и отчеством — "Бонифаций Фердинандович". (Готов поспорить, что старик Фердинанд был большой выдумщик и озорник.)

Учил нас сей господин премудростям геологии весьма прилежно, украинское название минерала — "вапняк-черепашечник" сам буду помнить всю жизнь и уже рассказал детям.

Выглядел и вел себя на лекциях отпрыск Фердинанда просто и до звания — "Лучший перехватчик шпаргалок на экзамене" внешне явно недотягивал. Все были уверены что Бонифаций не потянет даже на простую категорию — "Зырящий препод".

Эта напускная простота и погубила нашего неуловимого народного самородка, былинного виртуоза-шпаргалочника, Толика.

На экзамене третьим вопросом Бонифаций выкладывал каждому в аудитории на парту по шесть мрачных каменюк на предмет определения их геологического названия. Эти камни сносили с экзамена студентов не хуже, чем сносили с поля брани наших предков камни из катапульты. Наш герой на экзамен пришел радостный, так как напередодни он похитил, из Бонифатьего ящика с камнями, шесть образцов и при помощи отличников достоверно определил название каждого. Оставался сущий пустяк, когда Бонифаций отвлечется, заменить его образцы на свои. Просто и гениально! Выполнив эту нехитрую операцию Толик предался мечтам.

Бонифаций, который на удивление всем оказался довольно прытким на экзамене, расходовал свою, накопленную за время спокойных лекций, энергию не жалея. Он носился по аудитории как ураган, реагировал на каждый шорох и неуставное движение. Схимичить при нем могли только мастера в уровень Толика. Внезапно одним прыжком Бонифаций беззвучно переместился к Толику и вытряхнул из него оригинальные экзаминационные камни.

Нет, Толик не дал маху, он сделал все безупречно. Оказалось, Бонифаций помнил каждый набор камней и кому какие и в каком комплекте он выдал!

В плюс ему он не делал ограничение количества пересдач, только при каждой пересдаче удваивал своей жертве количество камней. "Трояк" ставился только при знании камней и оценка повышалась от того, сколько студент написал по двум теоретическим вопросам. Каждый день мы видели как перед Толиком растет гора камней и в конце концов, Бонифаций просто садил его около своего ящика и как из лототрона доставал камни для Толика, а он называл их названия. К несчастью, Толик так и не смог сдать этот экзамен. Но после этого экзамена, Толик еще года два гуляя по улице, как родного, узнавал и называл геологическое название каждого булыжника встреченного им на пути и как Тамерлан в известной рекламе, подолгу говорил с камнями.

Прим: вапняк-черепашечник — по русск. известняк-ракушечник

свой рассказ, раздёрганный, спутанный, хотя и интересный по теме и, безусловно, талантливый.

Все прочли этот рассказ и смутились: печатать его в таком небрежном виде было нельзя. Предложить Соболю исправить его никто не решался. В этом отношении Соболь был неумолим — и не столько из-за авторского самолюбия (его-то как раз у Соболя почти не было), сколько из-за нервозности: он не мог возвращаться к написанным своим вещам и терял к ним интерес.

Мы сидели и думали: что делать? Сидел с нами и наш корректор, старик Благов, бывший директор самой распространённой в России газеты "Русское слово", правая рука знаменитого издателя Сытина.

Я забрал рукопись Соболя с собой в магазин Альшванга, чтобы прочесть её ещё раз.

Поздним вечером (было не больше десяти часов, но город, погружённый в темноту, пустел уже в сумерки, и только ветер злорадно выл на перекрёстках) милиционер Жора Козловский постучал в дверь магазина.

За дверью стоял Благов. Я удостоверил его личность. Жора впустил его в магазин.

— Вот что, — сказал Благов.

— Я всё думаю об этом рассказе Соболя. Талантливая вещь. Нельзя, чтобы она пропала. У меня, знаете, как у старого газетного волка, привычка не выпускать из рук хорошие рассказы.

— Что же поделаешь! — ответил я.

— Дайте мне рукопись. Клянусь честью, я не изменю в ней ни слова. Я останусь здесь, потому что возвращаться домой, на Ланжерон, невозможно — наверняка разденут. И при вас я пройдусь по рукописи.

— Что значит "пройдусь"? — спросил я. — "Пройтись" — это значит выправить.

— Я же вам сказал, что не выброшу и не впишу ни одного слова.

— А что же вы сделаете?

— А вот увидите.

В словах Благова я почувствовал нечто загадочное. Какая-то тайна вошла в эту зимнюю штормовую ночь в магазин Альшванга вместе с этим спокойным человеком. Надо было узнать эту тайну, и поэтому я согласился.

Благов вынул из кармана огарок необыкновенно толстой церковной свечи. Золотые полоски вились по ней спиралью. Он зажёг этот огарок, поставил его на ящик, сел на мой потрёпанный чемодан и склонился над рукописью с плоским плотницким карандашом в руке.

Среди ночи пришёл Жора Козловский. Я как раз вскипятил воду и заваривал чай, но на этот раз не из сушёной моркови, а из мелко нарезанных и поджаренных кусочков свёклы.

Благов кончил работу над рукописью только к утру. Я прочёл рассказ и онемел. Это была прозрачная, литая проза. Всё стало выпуклым, ясным. От прежней скомканности и словесного разброда не осталось и тени. При этом действительно не было выброшено или прибавлено ни одного слова.

— Это чудо! — сказал я.

— Как вы это сделали?

— Да просто расставил правильно все знаки препинания, — ответил Благов.

— У Соболя с ними форменный кавардак. Особенно тщательно я расставил точки. И абзацы. Это великая вещь, милый мой. Ещё Пушкин говорил о знаках препинания. Они существуют, чтобы выделить мысль, привести слова в правильное соотношение и дать фразе лёгкость и правильное звучание. Знаки препинания — это как нотные знаки. Они твёрдо держат текст и не дают ему рассыпаться.

"Золотая роза". К. Г. Паустовский