Было это весной 1974 года. К этому времени разменял я первый год службы, был командиром "Шилки" и носил присвоенные приказом Главкома ВМФ Адмирала Флота Советского Союза С. Г. Горшкова две заветные лычки (это обстоятельство — лычки от Главкома — вводило в тихое бешенство моего комбата, не разжалуешь в случае чего, никак). Сержантам в ту пору доверяли не только глотку драть в казармах и на плацу, но и более серьезные дела поручали. Комбат вызвал меня в канцелярию и приказал собираться в командировку, надо было сопроводить в учебную часть под Бердянском молодого матроса Колю Мыльникова. Парень он был тихий, деревенский, но, поскольку присягу еще не принимал, а дорога дальняя, (не шутка через весь Союз с тремя пересадками ехать из Балтийска в Бердянск), подготовку парня я начал с того, что дал ему почитать Свод Военных Законов (увесистая такая книжка). Убедившись, что Коля проникся карами за военные преступления, выписал я в строевой части аттестаты, требования на проездные документы, командировочные предписания и еще кучу всякой бумаги, получил инструктаж начальника штаба — и в путь. Такой же, как я, годовалый старший матрос Петя Кусок, водолаз из инженерно-десантной роты, составил мне со своим молодым бойцом, ехавшим тоже в "учебку", компанию до Харькова. Загрузились мы в поезд Калининград — Харьков, заняли последний отсек плацкартного вагона и под поедание выданного сухого пайка и разговоры, тронулись в дорогу дальнюю.

Где-то между Калининградом и Вильнюсом в вагон набилось десятка три "дембелей" из какой-то мотострелковой дивизии, с водярой, матюгами, песнями и прочими прелестями достойного "дембеля". Мы, как парни скромные, но гордые своей принадлежностью к элите, в контакт с ними не вступали, подстрижены были все под "ноль" (это тогда было такое злодейское проявление "дедовщины", пока на второй год не перевели – никаких чубов из-под берета и все знали, стриженый — значит еще "салага"), одеты в общефлотскую форму № 3 и принадлежность нашу к морской пехоте выдавали только "штаты" (красный круг с золотым якорем внутри на черном фоне) на левых рукавах, на что "пехтура" по необразованности своей внимания не обращала. В Вильнюсе в вагон сели с десяток парней из ВДВ и заняли первый отсек, тот, что возле купе проводников.

"Пехтура" упилась в хлам, загадила вагон и друг друга и возжелала, чтобы наши молодые матросы им отстирали их облеванные мундиры. Эта "предъява" была послана соответствующим образом с применением наиболее цветистых оборотов из "малого загиба Петра Великого" (на Флоте матом не ругаются, на нем разговаривают, увы, традиция!). Услышав ответ, напрочь обличающий их солдафонскую серость, наши оппоненты решили побоксировать и всей гурьбой навалиться на нас, что сделать в тесных условиях вагона достаточно трудно. Заняв оборону, мы вчетвером (молодые, хоть и не присягали, но уже прочувствовали, что такое честь мундира и ощутили гордость за принадлежность к элите) успешно отбивали атаки, удерживая за собой наш последний рубеж — отсек и гальюн. Разрешение ситуации из патового положения ускорил вопль проводницы – "Моряков бьют!".

Собравшие праздновать ВДВ-шники (великолепная советская крылатая пехота!), до этого не выглядывавшие из своего первого отсека по причине своей невозмутимо грозной силы, поинтересовались, каких еще моряков там пытаются бить пьяные мотострелки? Увидев "штаты" у нас на "фланелевках", парни прояснили вопрос и с боевым кличем: "Братки-морпехи, держи рубеж крепко, мы сейчас с тылу подмогнем! ", начали теснить, давить и раскидывать на полки мотострелковое воинство. Мы же из обороны перешли в уверенное наступление и встретились с "голубыми беретами" на середине линии фронта, где-то посреди вагона. Серая солдатчина была повержена, раздавлена, смята и полностью деморализована. Узнав причину конфликта, деды из ВДВ общим сходом с МП постановили наказать зарвавшихся военнослужащих и заставить их просить разрешения на посещение гальюнов вплоть до самого Харькова, что неукоснительно соблюдалось и исполнялось.

Вот такое братство по оружию…..

... приехали, значится, на диагностику электрооборудования, стоим — ждем мастера. На горизонте медленно приближается ГАЗелька тянущая на тросу свою "коллегу", доехали — тягач уехал. Водила ГАЗЕКСУСА, сворачивая трос, с грустным выражением лица начал печальную песнь о том, что вот не завелась кормилица. Слышу, мастеровые начинают прикалывать водилу, мол, по колесам стучал, люк открывал и т. д. К авто подходит один из мэтров, садится за руль — попытка завести. Доносятся слабые звуки проворачивания маховика.

Водила:

— Да, аккумулятор подсел.

Мастер (иронично):

— По баку стучал?

Водила с ухмылкой:

— Ага, и по колесам тоже.

Вылезая из-за руля, мастер движется в район бензобака, нагибаясь, производит несколько ударов ладонью по днищу бака.

— Заводи.

Водила (с улыбкой) садится за штурвал, заводит. Двигатель заводится почти с пол оборота.

Мастер:

— Да, руки у меня золотые, особенно правая.

Вот такие они, инжекторные, оттечественные ГАЗЕКСУСЫ.

У меня две крупные собаки (метисы лаек). Пошли на днях гулять. Лес, всё тает, лужи кругом, скользко. Старшая ускакала вперёд, а там лужа. Затормозить не успела и со всей дурищи покатилась по скользким краям и булькнула в неё (лужа глубокая, края во льду скользком, выбраться сразу не получилось). Младшая, увидев это, понеслась спасать сестрицу. Подбежала к краю, заскользила и туда же… Бульк! Сидят эти пони в луже, пытаются выбраться, скользят, цепляются, но всё никак, обратно съезжают. Я стою и в голос ржу, не могу остановиться.

Ладно, понимаю уже, что пора вытаскивать. Подхожу поближе, тянусь, чтобы шлейку зацепить, и тоже кааак полечу по скользкому скату в эту же лужу. Восхитительная картина: я, две лошадины и лужа, в которой мы [п]опами сидим. Насквозь мокрые!

В метрах пятнадцати мимо медленно идёт парень с мопсом, глядя на нас с недоумением. Мы втроём провожаем их глазами… Каким-то чудом вылезли: )

Как-то "Место встречи изменить нельзя" снимали недалеко от метро "Таганская". Однажды приехали мы с Высоцким очень рано. Работа предстояла важная, должны были снять сцену, где Жеглов (Высоцкий) убивает Левченко, то есть меня.

Чувствую, настроение у Володи какое-то праздничное. Говорит: "Вить, пойдем, чего покажу. Видишь, вон машина новая? Это моя. Поехали, прокачу". Сели мы в его "Мерседес", сделали круг. А я ему и предлагаю: "Чего на месте-то топтаться? Поехали на Птичий рынок. Тут рядом". Поехали. Голубей накупили. Раньше они и стоили треха за пару. Привезли мы птиц на съемочную площадку. Наши там уже собрались, и мы стали у всех на глазах выпускать голубей. Все обалдели от такой прелести. Приступили к съемкам. Я бегу по снегу, Высоцкий в меня стреляет. Ба-бах... падаю. Помню: Володя подбегает с бледным лицом, берет мою руку, целует: "Голубятник, вставай. Я тебя никогда не убью".

Брат собирается жениться на ужасной девице: безвкусно одетая крашеная блондинка, окончившая какой-то институт заочно за деньги, недалёкая, любит шмотки, косметику, шоппинг, тупые сериалы, работает в колл-центре уже несколько лет, перспектив никаких нет, интересов — тоже. Мой брат — умный, достойный, образованный мужчина, и тут такое.

Я откровенно спросила его, как так вышло, а он сказал, что достали его умные, достойные и знающие себе цену женщины. Всё у них всё время сложно: то настроения нет, то устали, то дедлайн, они отдают себя работе, одеваются с иголочки, заморачиваются, в свободное время ходят на какие-то тренинги, курсы, выставки, слушают вебинары, хотят развиваться (куда только — непонятно). А с этой женщиной ему легко, у неё нет никаких претензий: пришла с работы, ужин приготовила, массаж сделала, потрещала ни о чём, телевизор включила, потом ceкс без лишних ломаний. А захочет умную женщину, так таких на работе полно, с ними и поговорит в обеденный перерыв.

Вот тут я и задумалась. Мне 34 года. Я как раз такая, как в рассказах брата: руководитель отдела в фирме, работу свою люблю, много сил ей отдаю, тщательно выбираю одежду, много читаю. И я одна. Мужчины надолго не задерживаются, хотя я симпатичная, с хорошим характером, добрая. Видимо, есть в словах брата суровая правда.