уволился в первых числах сентября. Предмет раскидывали между учителями, и я — трудовик — вцепился за эти два часа. Потому что Историю Древнего мира любил с детства, неплохо знал.

И ещё дважды повезло! первый раз оказалось, что есть замечательное методическое пособие под авторством Годера, где расписан почти каждый урок. Какие задать вопросы по прошлому материалу. Что нарисовать на доске по новому материалу. Какие есть диафильмы и плакаты-картинки... Как рассказывать... Какие задать вопросы по новому материалу... Годер — был ВЕЛИКИЙ методист! Поклон его памяти! В методическом кабинете ГОРОНО это пособие не предложили. А учительница истории на пенсии, к которой меня привела моя девушка, меня опросила, протестировала, сочла достойным, и эту книгу мне отдала.

Второй раз, когда оказалось, что этот пятый класс — уникальный. Жадный к знаниям!

Я рассказывал — впитывали ушами, глазами и раскрытыми ртами. На каждый мой вопрос — лес рук! (ну, и предмет, конечно благодарный — мифы, легенды, герои, подвиги, красавцы и красавицы...). Звонок на перемену — "Мы не пойдем! Спросите ещё! Расскажите ещё! "

Проблема была — по классической тогдашней методике мог за урок опросить и поставить оценки только 5-7 человек.

А ответить хотели все 27!

Как-то сообразил-придумал тестовую систему.

Составлял на каждый урок до 20 вопросов по прошлым пройденным материалам с ответами "да"-"нет".

Урок вел по стандартной схеме, но оставлял в конце 2-3 минуты на этот опрос.

Раздавал им листочки, где надо было только в столбик записать номер вопроса, и поставить плюс или минус.

Как они любили эти тесты!

После звонка на перемену бегом сдавали эти листочки, и ждали оценок.

Тут же проверял их по своему шаблону, и выставлял каждому "5" и "4".

Пятерок всегда было больше.

Они убегали в столовую, если успевали, или на следующий урок.

А я выставлял в журнал оценки, и бегом относил журнал к их следующему учителю. Которая уже волновалась, что звонок на урок прозвенел, а журнала нет.

И каждый их урок по истории — у каждого оценка в журнале!

Не все были суперспособными... Обычный класс — с середнячками. Но все тянулись. Всем было интересно...

И вдруг пришел второгодник.

Он не слушал. Ему было не интересно. Всё время что-то гундел. Отвлекал соседа по парте, соседей спереди и сбоку. У этих сразу снизилась успеваемость.

Трудно рассказывать, спрашивать, когда кто-то в аудитории говорит одновременно с тобой.

У меня — план урока. Расписана каждая минута. И каждая минута интересна и мне, и всему классу. А я отвлекаюсь на него, успокаиваю... Учебный процесс срывается. Радуюсь каждому его прогулу. Потому что при нём — что-то не додаю остальным.

Молодой я был — плюс-минус 30. Он — всё больше наглел. Сорвался я однажды... Не буду сейчас — потом может расскажу. Продолжением...

А в тот год в качестве эксперимента ввели экзамены в каждом классе по выбору учеников.

И во всех классах дети относительно равномерно выбирали предметы для экзаменов. А эти пятиклашки — все выбрали Историю!

Завуч схватилась за голову:

— Виктор Николаевич! Отговорите их! На экзамен по расписанию два академических часа! Мы не успеем принять у 27 человек!

Я разводил руками, и радовался!

На экзамене было, как на уроках:

— Понятно! Первый вопрос ты знаешь! Хватит! Переходи ко второму!

— Второй я тоже знаю! Но я ещё про первый не всё рассказал!

35 почти лет прошло. До сих пор их люблю!

знала Митьку, в вытрезвитель его сроду не забирали, а если и подбирали под забором, то с почестями доставляли к его жене Клавдии. Та его била и укладывала спать. К бабе Нюте Митька приходил всегда по одному поводу — занять рубль. Бабка читала ему мораль о его скверной жизни, а выговорившись, жалела, давала рубль, но при этом на подоконнике делала аккуратную зарубку ножом. Этот несчастный подоконник был весь испещрен зарубками. Бабка знала, что долг Митька не вернет, с Клавдии спрашивать бессмысленно, но порядок есть порядок, и зарубки плодились на подоконнике. После каждого посещения Митьки бабка страдала, вздыхала и долго нюхала табак. Однажды Митька пришел рано, мы еще с бабкой пили чай из самовара. Бабка умела это делать степенно и с удовольствием. С трудом она подавила раздражение, связанное с появлением брата, и вида не подала. Продолжала прихлебывать из блюдечка и только и произнесла — рубля не дам! Но Митька вел себя странно, в руках держал лыжи, вздыхал и объявил вдруг, что проститься пришел. Дело было летом и лыжи эти были ну уж как-то совсем некстати. А тут еще это прощание, покорность во всем облике! В общем, бабка переполошилась, а в разговоре уже выяснилось, что собрался Митька на Север, а там снега, юрты, в общем и наличие лыж объяснилось. Митька очень обоснованно доказал, что ему необходимо ехать. Тут было и раскаяние прежней жизни, и жалость к сестре и жене, и сумбурд отчаяния. Бабка понюхала табачку, вытащила чекушку, что бы попрощаться по человечески, потом дала три рубля — на первое время на чужбине, наставляла, что бы как устроится -выписал Клавдию к себе. Митька выпил чекушку, обнял сестру и ушел. Баба Нюта часто нюхала табак, вздыхала и крестилась, шепча одни ей известные молитвы. Обед она готовила задумчиво, пересолила суп, но не заметила этого. А к концу обеда со смехом в комнату влетела соседка, тетя Нюта Половинкина.

— Нюта, глянь-ко в окно! Вон твой-то брательник! Эвон, глянь, в канаве валяется, видать недалече уехал! Бабка выглянула в окно и увидела Митьку, спавшего пьяным в канаве в обнимку с лыжами. Соседка Половинкина хохотала, да и я не удержалась, несмотря на свирепый вид бабы Нюты. Сначала она понюхала табачку, оглушительно чихнула, сморкнулась в свои носопырки, достала нож и стала аккуратно делать три зарубки на подоконике. .. А о соседке Половинкиной- особый рассказ, но это в другой раз...

в голову такая мысль, он вклинивался и молча отдавал вещи хозяину. Валентин вообще не очень любил говорить. Его двухметровая фигура и многозначительно демонстрируемые пудовые кулаки убеждали лучше слов. При этом, я никогда не обращался к нему за помощью. Он появлялся в нужное время словно из-под земли.

Впервые наши пути пересеклись в штабе, куда нас вместе поставили в наряд. Молодых туда не направляли, но командир роты сделал исключение, потому, что в дороге мои очки разбились, а без них я был слеп, как крот. Кроты же в караул не заступают.

Сержант Плотников был дежурным по штабу, а я – пустым местом. Если надо было что-то сделать, он говорил, все остальное время я для него не существовал. Часов в десять вечера он отправил меня спать на топчан в дежурке. Сон не шел. Обещание сержанта, что меня через два часа ожидает уборка и мытье полов во всем штабе, сильно бодрило. Особенно пугала перспектива работать до утра, если с первого раза не получится идеальная чистота.

Сержант сидел за столом и что-то делал. Когда раздался то ли рык, то ли стон, я незаметно подсмотрел, в чем дело. Он корпел над своим дембельским альбомом. Деревенский парень, никогда раньше не занимавшийся подобным, готов был рвать и метать.

Линии получались кривыми, буквы — уродливыми. Он психовал, откладывал альбом и выходил на крыльцо, покурить и успокоить нервы.

Я – наивный чукотский юноша, предложил ему свою помощь. Он недоверчиво посмотрел на меня и, видимо, решив, что хуже не будет, разрешил. Дело сразу пошло на лад. Закончив за пару минут то, над чем сержант безуспешно бился целый час, я расхрабрился и предложил сменить устаревший дизайн на что-нибудь новое. Мне был дан карт-бланш.

Вы не поверите, самому не очень верится, но в ту ночь сержант сам убирал и мыл штаб!

Работа над его дембельским альбомом не просто сдвинулась с мертвой точки, а шагнула далеко за те горизонты, которые он себе представлял. Ситуация повторялась много раз, стоило нам снова вместе заступить в наряд по штабу. Был договор. Он убирает, а я говорю всем, что убирал я. Ему не по статусу шуршать, а мне не по статусу делать альбом.

Честно говоря, было жутко неудобно, что за меня кто-то делает работу, однако, стоило заикнуться о том, чтобы самому убраться, мне было сказано:

— Ты что, дурак? Делай, что умеешь, и меня не зли!

Альбом получился на славу! Главное, ни у кого такого не было. Сержанту завидовали, а он купался в лучах славы, ведь все думали, что альбом он делал сам.

Как это часто бывает, в один прекрасный день все едва не пошло прахом.

Увлекшись рисованием, я не заметил заместителя командира, который пришел рано утром в штаб. Это был залет! В подобных случаях, альбом изымался, а его владелец наказывался.

Однако, фортуна снова выкинула фортель. Вместо того, чтобы забрать альбом, офицер полистал его, а затем спросил:

— А ты мог бы такие же самолеты в наш актовый зал нарисовать, только большие!

Я сразу согласился, хотя ничего подобного в жизни никогда не делал. Он кивнул, затем отдал альбом и сказал:

— Спрячь, еще раз попадешься, ты его больше не увидишь!

Когда я рассказал об этом сержанту, у него в глазах на короткий миг показалась моя смерть, помахала игриво ручкой и исчезла. Сержант вздохнул, забрал альбом, с тех пор для работы мне предоставлялись лишь отдельные страницы.

Потом к нему пришел дембель, и у меня не стало защитника. Пришлось защищать себя самому, конечно, если не считать зам командира, для которого я оформлял актовый зал, еще одного зама, вместо которого я сдавал экзамены в пединститут, начальника штаба, с сыном которого занимался математикой, и других людей, которые по доброй воле готовы были меня защищать.

Главное для меня было не забывать слова сержанта Плотникова, сказанные мне на прощание:

— Если люди узнают, что ты многое можешь, будь готов к тому, что они захотят получить это силой.

Не все такие дураки, как я.