трясины, но каждое его движение приговаривало его к скорой гибели. Мальчик кричал. от отчаяния и страха. Фермер быстро срубил толстый сук, осторожно приблизился и протянул спасительную ветку утопающему. Мальчик выбрался на безопасное место. Его пробивала дрожь, он долго не мог унять слезы, но главное — он был спасен!

— Пойдем ко мне в дом, — предложил ему фермер.

— Тебе надо успокоиться, высушиться и согреться.

— Нет-нет, — мальчик покачал головой, — меня папа ждет. Он очень волнуется, наверное.

С благодарностью посмотрев в глаза своему спасителю, мальчик убежал...

Утром, фермер увидел, что к его дому подъехала богатая карета, запряженная роскошными породистыми скакунами. Из кареты вышел богато одетый джентльмен и спросил:

— Это вы вчера спасли жизнь моему сыну?

— Да, я, — ответил фермер.

— Сколько я вам должен?

— Не обижайте меня, господин. Вы мне ничего не должны, потому что я поступил так, как должен был поступить нормальный человек.

— Нет, я не могу оставить это просто так, потому что мой сын мне очень дорог. Назовите любую сумму, — настаивал посетитель.

— Я больше ничего не хочу говорить на эту тему. До свидания.

— Фермер повернулся, чтобы уйти. И тут на крыльцо выскочил его сынишка.

— Это ваш сын? — спросил богатый гость.

— Да, — с гордостью ответил фермер, поглаживая мальчика по головке.

— Давайте сделаем так. Я возьму вашего сына с собой в Лондон и оплачу его образование. Если он так же благороден, как и его отец, то ни вы, ни я не будем жалеть об этом решении.

Прошло несколько лет. Сын фермера закончил школу, потом — медицинский университет, и вскоре его имя стало всемирно известно, как имя человека, открывшего пенициллин. Его звали Александр Флемминг.

Перед самой войной в одну из богатых Лондонских клиник поступил с тяжелейшей формой воспаления легких сын того самого джентльмена. Как вы думаете, что спасло его жизнь в этот раз?

— Да, пенициллин, открытый Александром Флеммингом.

Имя богатого джентльмена, давшего образование Флеммингу, было Рандольф Черчилль. А его сына звали Уинстон Черчилль, который впоследствии стал премьер-министром Англии. Уинстон Черчилль как-то сказал: "Сделанное тобой к тебе же и вернется".

не суть важно. Не самый центр, но и не самые окраины.

Ну приехали с вечера, заготовили какой-то еды, вмазали по стакану и спать.

Утро. Диман спит спокойно себе, я встал — время около 7.30-8 утра. Выпил кофе, закурил первую сигарету.

Стук в дверь.

— странно, — думаю. — вроде с горничной договор был, что мы в 10 будем уезжать, чо-то она рановато.

Ну иду открывать дверь — как есть, в трусах и с сигаретой в зубах.

Дверь открываю — мне сходу прилетает в душу и, завернув мне ласты за спину, меня вытаскивают на лестничную клетку.

Три лося в кожанках, вида довольно гопницкого.

И задают мне сакраментальный вопрос: ты кто?

— а вы, — отвечаю, — кто, [м]лядь?!

Мне в нос три красных ксивы — угро. Во, думаю, нештяк день начался.

— я, — сообщаю, — командировочный.

— девочек вызывал? — спрашивают менты.

А я, на минуточку, так и стою в трусах на лестничной клетке с вывернутыми руками.

— Я, — с намёком отвечаю, — и мальчиков тоже не вызывал.

Ну руки отпустили, заходим в квартиру — из комнаты выползает только проснувшийся Диман, немало удивляясь диспозиции.

В общем, выясняется — вечером в соседнем дворе взяли на гоп-стоп какую-то местную тётку. Сумку отобрали с кошельком и мобилой. А бдительные граждане из подъезда, где мы хату сняли, видимо при поквартирном обходе цинканули доблестным лыцарям плаща и кинжала, что номера на машине у нас не местные и рожи незнакомые.

— так погоди, — говорю ихнему старшому. — тётку ломанули вчера, а ты сегодня ходишь по квартирам в надежде взять авторов хипеса?

— ну это, — отвечает, — вчера не успели

— (??!) Спасибо, — грю, — что в душу, а не в табло. А то мне ж работать.

В общем, с тех пор лично я по работе предпочитаю все же гостиницы, а в квартирах приобрел привычку смотреть в глазок.

такие нелепые гримасы, когда он что-то просил, что удержаться от смеха было невозможно. Он всегда был уличным — его нельзя было удержать дома надолго, постоянно гулял, но всегда возвращался. Когда меня нелёгкая уносила в столицу на заработки, и дома оставалась лишь больная мать, он не выходил из дома вообще.

Он не был милым ленивым котиком, он был просто уличным котярой с драными ушами, но катастрофически преданным. Он пережил со мной все самые тяжёлые моменты, постоянно глядя мне в глаза своим некошачьим странным взглядом и хрипя открытым ртом, будто пытаясь что-то сказать по-человечески — и постоянно заставлял меня задуматься, всё переосмыслить.

Говорят, коты уходят умирать подальше. Моему идти было некуда. Он просто попросился на улицу как всегда, а наутро его нашли под моим балконом. Я знаю, что это должно было случиться, но... Закопав его вчера под большим тополем, я не смог сдержать слез.

У него даже имени не было постоянного. Все называли его по-разному: мама — Мурзиком, жена — Васькой, лучший друг — Братюней, я — Дармоедом. Но в моей памяти он навсегда останется просто Котярой...