Победы, небольшой овощной магазин. Я все оформил, наличку получил и вдруг заведующая мне говорит:

— Ароныч, не хочешь котенка? Смотри какой мальчик симпатичный!

Котенок был серенький и очень милый.

— А точно мальчик? Девочку не возьму.

— Не веришь?

Тут, я помню, все эти тетки прожженные еще с советских времен торгашки, в белых халатах, принялись рассматривать у котенка между задних лапа и тыкать мне под нос:

— Вон смотри, Не веришь? Смотри, мальчик.

Я смотрел и ничего не видел, но кивал.

Короче, я принес его домой. Дал жене. Она посмотрела на него с подозрением.

— Мальчик?

— Не веришь, посмотри сама.

Она раздвинула ему ноги, смотрела-смотрела.

— Я ничего не вижу.

Я подошел. Я тоже ничего не видел, но сказал:

— Внимательней смотри, вон, мальчик. Как не мальчик.

Ну, оставили мы его. Надо было как-то назвать. Меня тянуло на что-то английское и я дал ему имя Генри. Он побыл некоторое время с этим именем, пока мы не сносили его на всякий случай, на предмет заразы, все же мы были беременны тогда, к ветеринару. Ну и ветеринар нас совершенно разуверил в его принадлежности к мужскому полу. Генри стал Генриеттой, или Гретой.

У Греты был непростой поначалу характер. С женой они не сошлись. Жена вообще требовала, чтобы я ее унес, где взял, раз она девочка. Я был против. Грета все это понимала и как-то ночью отгрызла на любимых жениных австрийских туфлях кожаные бантики. Жена была вне себя, требовала окончательного изгнания Греты из дома. Ее дальнейшее пребывание у нас стоило мне двух пар новых туфель для беременной жены и флакона духов Кристиан Диор. Грета осталась.

А у нас в ту пору дома было две собаки: наш огромный сенбернар по имени Филя и родителей жены коричневый ньюфаундленд Ратмир. Собаки были молодые, им было чуть больше года. Они к Грете проявляли недюжинный интерес. Они нюхали ее и пытались даже покусывать и гавкать. Грета в ответ совершенно бесстрашно хватала когтями их за большие кожаные носы, отчего псы наши сами увертывались и отчаянно трусили. В конце концов они загнали ее на шкаф, откуда она страшно на них шипела и будто бы даже как-то плевалась. В общем, авторитет она среди них завоевала, абсолютно неравнодушные к уличным котам, Грету они не трогали.

Я ее любил, это была моя кошка, я всегда был у нее адвокатом, главным образом перед женой. Иногда уступал. Когда родился Митька, жену кто-то напугал из знакомых, что где-то когда-то кошка залезла в детскую кроватку и там села на лицо ребенку, от чего тот задохнулся. Было решено Грету в детскую не пускать. Но попробуйте хоть куда-нибудь в доме не пустить кошку. Грета не только прошла в комнату, но мы обнаружили ее сидящей в кроватке, прямо рядом с Митькиной головой. Жена снова снова и окончательно потребовала ее изгнать из дома.

Тут на помощь пришел мой омский дед. Дед держал во множестве канареек, для себя и на продажу разводил, весь коридор у них с бабой Зоей был уставлен клетками в несколько этажей. И тут им кто-то подбросил котенка, Гаврюшку. Дед Гаврюшка обожал, но и от канареек отказываться не собирался. И вот, уличив однажды Гаврюху в том, что тот кидается на клетку с птичками, он провел с ним воспитательную работу. Он взял любимца за химок и несколько раз провел мордой его по прутьям клетки. Гаврюха на всю жизнь к домашним канарейкам интерес утратил. Ну и я стоял перед выбором, или расстаться со своей любимицей, или воспитывать. Ну что я? Сказал Грете, прости, ничего личного, но это у нас будет как бы прививка от детских кроваток. Ну и проделал все то же самое, провел разок гретиной мордой по прутьям кроватки. Это сработало.

Надо сказать, что Грета тоже меня воспитывала. У меня с детства была привычка ночью высунуть ногу из под жаркого одеяла и пошевелить пальчиками. Потом спать дальше. У всех свои привычки. Один мой друг, например, ночью протягивает руку, находит на тумбочке виноградинку или кусочек яблочка, съедает и только тогда может спать дальше. А я шевелил пальцами ног.

Грета повела войну против всякого такого шевеления. Она сидела и выжидала каждую ночь, когда я высуну ногу и начну шевелить пальцами ног. Я вскакивал ошалевший от впившихся в пальцы острых кошачьих когтей. Ни уговоры, ни наказания не помогали. Жена хихикала и издевалась надо мной:

— Я тебе говорила, что ее надо было сразу же отдать. Вот была бы она мальчиком, она бы так себя не вела.

Но я не сдался. Точнее, я сдался. Я перестал шевелить пальцами ног по ночам.

Грета была ласковая пушистая кошка с изумительной шелковистой шерстью. Это была гордая кошка, хвост у нее всегда был трубой, гордо поднят кверху, за что ей жестоко доставалось от маленького Митьки. Когда парень только научился сам ходить, он хватал все, что попадало под руку, и тащил с собой. Когда он проходил мимо задранного гретиного хвоста, он просто брал и пытался нести с собой и его. Его не волновало, что на другом конце хвоста что-то отчаянно упирается и мяучит.

В конце концов, ее все полюбили, и собаки и Митька и даже жена. Она первая придумала поговорку:

— Грета у нас — человек.

Что-то в ней было умное, сообразительное и свое, семейное. Она была правильно ласковая, давала себя гладить, но не навязывалась, пела песенки, но мягко, интеллигентно, без громкого урчания.

Помню, как она на даче ходила с нами гулять. Мы вечером идем выгуливать собачек по тропинке вдоль железной дороги, и Грета отправляется на прогулку с нами. Мы идем, собачки останавливаются, нюхают что-то. Грета сидит терпеливо ждет. Потом отправляется дальше вместе с нами. Причем она не ходила, а прыгала вдоль дорожки, как белочка.

Прожила Грета недолго, семь лет всего. На год лишь пережила нашего сенбернара Филю и следующим летом, приболела, ветеринары ей чего-то назначили, но лекарства ей не помогали и она увяла за несколько часов прямо у меня на руках. Мы похоронили ее рядом с Филькой, недалеко от леса, на холме. Мы все плакали, и жена плакала. Все сидели и приговаривали.

— Грета была человек. Да, Грета была человек.

кто общается с животным как с личностью, тот точнее распознаёт чужие эмоции и лучше понимает людей.

У этой привычки есть научное название — антропоморфизм.

Так называют ситуацию, когда мозг сам, без твоего участия, наделяет животное человеческими качествами: характером, настроением, намерениями. Важный момент: это не детскость и не странность.

Это знак, что социальные зоны мозга у тебя работают активно и развиты лучше, чем у среднего человека.

С питомцами регулярно разговаривают 67% людей. и большинство из них считают, что это странно. Но томография показывает другое: во время такого разговора у человека включаются зоны эмпатии и привязанности. Это те же участки, которые работают, когда ты общаешься с близкими. Мозг не видит разницы. Для него разговор с котом — такой же полноценный социальный контакт.

Теперь о том, что происходит в теле.

Во время каждого такого разговора выделяется окситоцин — гормон близости и доверия. В это же время снижается кортизол. Это гормон стресса: он подрывает иммунитет и не даёт нервной системе расслабиться. Уже через несколько минут общения с животным давление падает в среднем на 10 единиц. И это не красивое сравнение, а чистая физиология.

Что с этим делать? Всё просто: не сдерживай этот порыв.

Поговорил с котом — хорошо.

Рассказал собаке, почему пришёл поздно — вообще отлично. Такие короткие разговоры успокаивают нервную систему быстрее, чем медитация. Не нужны ни приложения, ни таймер, ни какие-то усилия. Просто разреши себе делать то, что ты и так делаешь каждый день.

Большинство слов питомец не понимает. Зато твой мозг понимает сам контакт и воспринимает его как настоящую близость. Подумай, сколько стресса ты уже выплеснул в эти разговоры, даже не догадываясь, что это была самая честная терапия. Что поменяется, если ты перестанешь этого стесняться?